— Бог тут ни при чем, — отрезал я, сворачивая инструменты. — Это просто анатомия. Ганс, через два часа выезжаем. Мне плевать на туман.

Мы пересекли границу земель д’Орсе на рассвете. Пейзаж изменился — леса здесь были гуще, мрачнее, а замки, мелькавшие на холмах, напоминали не крепости, а склепы. Маркиз Филипп славился своей скупостью и жестокостью. Говорили, он одержим алхимией и черной магией.

— Нехорошее место, барон, — Ганс поправил меч на поясе. — Тут даже птицы не поют.

— Мне всё равно, Ганс. Мне нужно только одно.

Я чувствовал, как внутри меня растет напряжение. Это не был страх перед маркизом. Это был страх перед надеждой. Если я приеду туда и увижу просто молодую, капризную аристократку, которая решила поиграть в тайные письма… Я не знал, что сделаю. Наверное, просто выжгу этот замок до основания.

Замок д’Орсе вырос из тумана внезапно. Огромный, серый, с острыми шпилями башен, он казался каменным клыком, вонзенным в небо. Окна светились зловещим, тусклым желтым огнем.

Я осадил Грома у самых ворот. Мое дыхание вырывалось из легких облачками пара.

— Барон Генри фон Шталь! — закричал Ганс, трубя в рог. — Прибыл по приглашению маркиза д’Орсе!

Тяжелые дубовые ворота начали медленно открываться, скрипя несмазанными петлями. Я смотрел вверх, на балкон главной башни. Там, в полумраке, стоял силуэт. Тонкая женская фигура в темном платье. Золотистые волосы блеснули в свете факела, который держал слуга.

Мое сердце пропустило удар. Пульс забарабанил в висках так сильно, что перед глазами поплыли круги.

Я взял рог у Ганса. Мои пальцы, привыкшие к скальпелю, мелко дрожали.Я поднес его к губам и выдал серию сигналов. Три коротких — пауза — один длинный.

Три точки, тире. Буква «V» по азбуке Морзе. Victory. Наш с Кларой сигнал, когда мы покоряли Эльбрус в нашу первую совместную годовщину. Когда мы выбрались из снежного плена и увидели спасателей.

Сигнал победы жизни над смертью.

Фигура на балконе качнулась. Я увидел, как она прижала руки к груди.

— Пошел! — рявкнул я, вонзая шпоры в бока Грома.

Мы влетели во внутренний двор так, что искры посыпались из-под копыт. Слуги в ливреях д’Орсе шарахались в стороны. Я не ждал, пока конюх примет поводья. Я спрыгнул на землю, чувствуя, как от долгой скачки затекли ноги.

— Барон, подождите! — крикнул Ганс, но я его не слышал.

Я шел к парадной лестнице, сжимая саквояж так, что костяшки пальцев побелели. Двери распахнулись. В холле пахло ладаном и гнилью — запахом, который я узнал бы из тысячи. Запах тяжелой болезни сердца. Филипп действительно умирал.

Но мне было плевать на Филиппа.

Она спускалась по лестнице медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Тонкая, изящная, в платье цвета ночного леса. Её лицо было скрыто полумраком, но когда она вышла на свет люстр, я замер.

Это была не Клара.

Перед собой я видел молодую женщину, едва перешагнувшую двадцатилетний рубеж. Ослепительно красивая, с кожей белой, как лепесток лилии, и золотыми волосами, которые каскадом падали на плечи.

Разочарование было таким острым и физически болезненным, что я едва не согнулся пополам. Холодный, расчетливый хирург внутри меня издевательски захохотал: «Ты поверил в сказку, идиот! Ты поверил, что мертвые возвращаются!»

Я застыл, чувствуя, как по лицу разливается маска ледяного безразличия. Профессиональная броня захлопнулась со звоном.

— Барон фон Шталь, я полагаю? — голос девушки был чистым и нежным, но в нем слышались странные, глубокие нотки, совершенно не подходящие её возрасту.

Я отвесил короткий, сухой поклон, едва коснувшись рукой эфеса меча.— Маркиза д’Орсе. Я прибыл на ваш вызов. Могу я немедленно осмотреть пациента? Мой путь был долгим, и я не привык тратить время на светские беседы.

Я говорил официально, холодно, глядя куда-то поверх её головы. Я хотел закончить с этим как можно быстрее. Осмотреть старика, выписать рецепт и убраться из этого места, пока я не сорвался.

— Вы спешите, барон, — она сделала еще один шаг вниз. — Но дорога была опасной. Неужели вы не хотите даже смыть пыль и выпить вина?

— Я приехал лечить, а не пировать, — отрезал я, наконец посмотрев ей прямо в глаза.

И замер.

Её глаза были огромными, карими, с золотистыми искорками в глубине. И в этих глазах не было любопытства юной аристократки. В них была такая бездонная, сорокалетняя мудрость и такая невыносимая тоска, что у меня перехватило дыхание.

Она смотрела на меня так, как будто видела не «Барона-Мясника», а человека, которого знала всю свою жизнь. Каждую его морщинку, каждую привычку, каждую шрамом оставленную рану.

— Вы правы, Генри, — тихо сказала она, и при звуке моего имени, произнесенного с этой особенной, едва уловимой хрипотцой, у меня подкосились ноги. — Времени действительно мало. Идемте. Я сама провожу вас к мужу.

Она развернулась и пошла вверх по лестнице. Я стоял, глядя ей в спину, и чувствовал, как мир вокруг меня начинает трещать по швам.

«Это не может быть она. Это просто физически невозможно. Но её голос... её взгляд...»

Я крепче сжал ручку саквояжа и последовал за ней, чувствуя, как каждый шаг по этим каменным плитам приближает меня к краю пропасти. И я не знал, что ждет меня на дне — спасение или окончательное безумие.

— Держи зажим, Клара, — прошептал я себе под нос, сжимая челюсти. — Сейчас начнется самая сложная операция в твоей жизни.

Я шел вслед за золотым сиянием её волос, и в груди, под гербом со скальпелем, сердце бахало тяжелым, ровным ритмом. Ритмом победы. Ритмом «Victory».

Глава 7

Замок д’Орсе больше не пах плесенью и застарелым страхом. Теперь он пах уксусом, кипящим щелоком и моей решимостью.

Три дня, пока моё письмо летело на север, а Генри, я знала, мчался мне навстречу, я превратила жизнь слуг в методичный, стерильный ад. Мадам Агнесса ходила за мной бледной тенью, её связка ключей на поясе больше не звенела победно, а испуганно дребезжала. Она пыталась роптать, когда я велела сорвать со стен гостевого крыла тяжелые, вековые гобелены, в которых пыль скопилась еще со времен первых королей.

— Госпожа, это же история рода! — причитала экономка, кутаясь в шаль. — Эти ткани защищают от холода! Без них мы замерзнем в этих камнях!

— От холода защищает огонь в камине, Агнесса, — я даже не обернулась, наблюдая, как двое конюхов, кашляя от пыли, выносят очередное полотнище с изображением оленей. — А эти тряпки защищают только невидимых демонов гнили, которые пожирают легкие моего мужа. Если барон фон Шталь увидит здесь хоть одну пылинку, он развернется и уедет. Вы этого хотите? Чтобы маркиз Филипп умер в этой пыльной роскоши?

Слово «смерть» действовало на Агнессу как удар хлыста. Она замолчала, поджав губы, и я видела, как в её глазах страх перед переменами борется с ужасом перед возможной карой маркиза. Но я не давала ей времени на раздумья.

— На кухню, — скомандовала я Марте, которая теперь следовала за мной как преданный адъютант. — Проверить, чтобы все простыни были проварены в котлах не менее часа. После — сушить на солнце. Если пойдет дождь — гладить каленым железом до тех пор, пока от них не пойдет пар.

Я чувствовала себя генералом перед решающим сражением. Мои знания парапсихолога говорили мне: пространство должно быть очищено не только физически, но и энергетически. Прохор всегда был рационалистом до мозга костей, но даже он признавал, что в чистой, светлой операционной выживаемость выше. Я готовила для него не просто комнату — я готовила плацдарм.

Самое светлое помещение замка — заброшенную соляную залу на втором этаже — я выбрала для медицинских нужд. Огромные окна выходили на север, давая тот самый ровный, холодный свет, который так любил Прохор. Мы выскоблили каменный пол песком добела. Я велела вынести всю мебель, оставив только длинный дубовый стол, который мы трижды ошпарили кипятком.