Мы стояли в темноте, обнявшись, и я чувствовал, как её сердце бьется в унисон с моим. Мы были двумя зрелыми душами, запертыми в молодых, жаждущих жизни оболочках. Мир вокруг нас был враждебен, архаичен и жесток, но в эту минуту, в этом темном коридоре, мы были сильнее него.

— Иди к себе, — прошептал я, в последний раз коснувшись её губ. — Завтра начнется наш путь домой.

Я смотрел, как она исчезает в глубине коридора, и в моей голове уже не было ревности. Была только стратегия. Я — Генри фон Шталь. Я — Прохор Иванович. И я вырежу наше счастье из этой реальности, даже если мне придется перекроить саму историю Эдельгарда.

------------------------------------------------------------------------------------

Утром Генри обнаруживает, что все его запасы спирта и дистиллятов в лаборатории опечатаны личной печатью инквизитора Ордена Чистоты, прибывшего ночью. Ловушка захлопнулась раньше, чем они успели сделать ход. Как теперь приготовить состав для маркиза? И как скрыть «еретические» инструменты?

Глава 17

Красный сургуч на дверях моей импровизированной лаборатории выглядел какзапекшаяся кровь. Орден Чистоты не просто наложил печати — он пометилтерриторию, давая понять, что отныне каждый шаг барона фон Шталя и каждое моёслово будут взвешиваться на весах великой инквизиции.

Я стояла в галерее, чувствуя, как холодный сквозняк забирается под шаль. Утровыдалось хмурым, небо над Эдельгардом затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами,обещавшими затяжной дождь.

— Они опечатали даже запасы уксуса и спирта, — голос Генри раздался за моейспиной. Он звучал глухо, в нем клокотала ярость человека, которому связалируки перед решающей операцией.

Я обернулась. Прохор выглядел измотанным. Темные круги под глазами, плотносжатые губы. Он провел ночь, карауля у постели Филиппа, но я знала, чтоего мысли были не о маркизе.

— Хотят проверить, не варим ли мы здесь зелья для вызова демонов, — я подошла кнему, стараясь не касаться его рук на виду у пустых рыцарских доспехов, стоящихвдоль стен. — Они боятся того, чего не могут понять, Генри. Твой скальпель дляних — еретический символ.

— Без антисептика мой скальпель превращается в орудие убийства, — он резкоповернулся к окну. — Если рана Филиппа загноится, эти «святоши» обвинятменя в порче. Им нужен повод, Клара. И они его ищут.

Я видела его ауру — сейчас она походила на грозовое облако, прорезаемоевспышками багрового. Мой муж всегда был плохим дипломатом. Он былборцом, привыкшим идти напролом. В этом мире такая стратегия вела прямикомна костер.

— Нам нужно успокоить их, — тихо сказала я. — Позволь им копаться в твоихзаписях. Там всё равно латынь, которую они не расшифруют. А пока…

Я не выдержала. Тяжесть последних дней, страх за Семёна и внезапное присутствиеинквизиторов в доме сдавили мне горло. Я сделала шаг вперед, входя в его личноепространство, и положила ладонь на его предплечье. Здесь, в глубокой нише междудвумя колоннами, нас не должны были видеть из главного холла.

Генри вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он накрыл мою ладонь своей —горячей, мозолистой, пахнущей железом и той самой полынью.

— Клара, — выдохнул он, и его взгляд, до этого стальной и колючий, внезапнопотеплел.

Он притянул меня к себе. Это не был поцелуй страсти, это был жест отчаянногоединения двух людей, заброшенных в чужое время. Я уткнулась лицом в егоплечо, чувствуя, как его сердце бахает в груди — ровно и сильно. Намгновение мне показалось, что мы снова в Москве, в нашем маленькомсадике при клинике, и за забором не средневековая дикость, а шум машин иобычная жизнь.

Генри приподнял мой подбородк. Его губы коснулись моих — мимолетно, горько инежно. Этот жест был нашей единственной опорой в мире, который рушился.

Короткий вскрик и звон упавшего подноса разрезали тишину галереи как удар бича.

Мы отпрянули друг от друга. У входа в галерею замерла Марта. Её лицо, обычнорумяное, стало бледным как полотно. У её ног расплывалось пятно разлитогомолока, а серебряный поднос всё еще вибрировал на каменных плитах.

— Госпожа… Барон… — пролепетала она, и её глаза наполнились таким первобытнымужасом, что мне на секунду стало её жаль.

Генри выругался сквозь зубы. Его лицо мгновенно превратилось в маску холодноговысокомерия.

— Марта, — я сделала шаг вперед, выходя из тени. — Ты забыла правила приличия?Входить без стука и шуметь в жилом крыле, когда маркизу нужен покой?

— Я… я не хотела… Мадам Агнесса велела подать завтрак в малую залу… — девчонкапятилась, её руки мелко дрожали.

Я видела её ауру. Лимонный цвет преданности исчез, сменившись грязным, липкимфиолетовым — цветом шока и внезапного осознания своей власти. В её голове ужезакрутились мысли, которые всегда посещают маленьких людей, ставших свидетелямитайн господ. Она увидела «измену». Она увидела повод для шантажа или способвыслужиться перед Агнессой.

— Иди, Марта. Убери это всё, — Генри кивнул на лужу молока. Его голос былровным, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих эфесмеча.

Девчонка бросилась вон, даже не собрав осколки.

— Она всё расскажет, — Генри посмотрел на меня. — Агнесса вцепится в это какклещ. А инквизитор… для них прелюбодеяние маркизы с еретиком-лекарем —идеальный костер.

— Не расскажет, — я поправила шаль. Внутри меня вместо страха подняласьхолодная, расчетливая мудрость сорокапятилетней женщины, которая виделасотни таких «Марточек» в своей практике. — Иди к Филиппу. Делай вид, что ничегоне произошло. Я сама поговорю с ней.

— Клара, осторожнее. В этом мире за один такой взгляд могут отправить вподземелье.

— В этом мире, Генри, люди боятся не только Бога, но и тех, кто видит ихнасквозь. Доверься мне.

Я нашла Марту в прачечной. Она сидела на низкой скамье, спрятав лицо в руках, иеё плечи содрогались. Когда я вошла, другие служанки притихли, чувствуяисходящее от меня напряжение.

— Все вон, — сказала я.

Женщины испарились в мгновение ока. Марта вскочила, глядя на меня как напривидение. Она открыла рот, готовясь то ли оправдываться, то лиугрожать.

— Тише, Марта, — я подошла к ней вплотную. — Не трать слова. Я вижу, о чем тыдумаешь. Ты думаешь, что теперь у тебя есть тайна, которая сделает тебябогатой или свободной. Ты думаешь пойти к мадам Агнессе или, может быть,сразу к человеку в серой рясе, который опечатал двери?

Девчонка сглотнула, её глаза забегали. — Я… я ничего не видела, госпожа. КлянусьПресветлым…

— Не лги мне. И не клянись тем, во что не веришь, — я взяла её за подбородок,заставляя смотреть мне в глаза.

Я включила свой дар на полную мощность. Я не просто смотрела на неё — ятранслировала ей её собственное будущее, если она решит заговорить. Явидела её ауру — тонкую, неокрепшую — и начала мягко, но уверенно «давить» нанеё своей волей.

— Послушай меня внимательно, девочка. Ты думаешь, Орден наградит тебя? Нет. Кактолько ты откроешь рот, тебя заберут в подвалы вместе со мной. Для них тыстанешь соучастницей, которая молчала слишком долго. Они не любятсвидетелей греха, Марта. Они их «очищают». Ты знаешь, как пахнетпаленая человеческая кожа? Ты хочешь закончить свою жизнь на площади,пока толпа будет кидать в тебя камни?

Марта задрожала так сильно, что её зубы застучали. — Нет… нет, госпожа…

— Тогда забудь всё, что видела. Барон фон Шталь — единственный, кто может спастиэтот замок от мора, который он лечит своими «еретическими» методами. Если онисчезнет, маркиз умрет, и этот дом превратится в руины. И ты — первая, коговыкинут на мороз без куска хлеба.

Я отпустила её подбородок и провела рукой по её волосам — жест, в котором былобольше угрозы, чем в ударе.

— Но если ты будешь верна мне… если ты станешь моими ушами там, где я не могубыть… ты получишь больше, чем все сокровища Агнессы. Ты хочешь приданое,Марта? Хочешь выйти замуж за честного парня и уехать из этого мрачногозамка?