Я сидела в карете, прижимаясь плечом к Семёну. Маркиз Филипп, напичканныйседативными настойками Генри, пускал слюну на шелковую подушку в углу,погруженный в глубокий, почти летаргический сон. Для него мы былиспасителями, везущими его к источнику вечной молодости. Для меня онбыл лишь грузом, который позволял нам законно пересекать границы провинций.

— Сёма, — тихо позвала я, глядя на его руки.

Сын вздрогнул. Его пальцы, обмотанные чистым льном, судорожно сжались. Я видела,как сквозь ткань проступают черные пятна — не кровь, а те самые продукты распадаметаллов, которые теперь жили в его венах. Его аура, обычно четкая и яркая,сейчас напоминала разбитое зеркало: острые осколки синего и багрового светакололи мое восприятие.

— Город… он кричит, мама, — Семён не открывал глаз. Его голос был сухим,надтреснутым. — Мы еще в милях от стен, а я уже слышу его. Тысячикованых решеток, засовы, цепи, мечи… Словно сотни камертонов бьют мнепрямо по нервам.

Я положила ладонь ему на затылок. В прошлой жизни, в Москве, я бы предложила емукогнитивно-поведенческую терапию или курс нейролептиков. Здесь же у меня былтолько мой дар и бесконечное материнское терпение.

— Представь, что это просто шум дождя, — я начала медленно транслировать емуволны спокойствия, стараясь «загладить» острые края его ауры. — Металл — эточасть земли. Ты — это земля. Ты не должен сопротивляться, Сёма. Стань текучим,как вода, сквозь которую проходит ток, не причиняя ей вреда.

Я закрыла глаза, погружаясь в его состояние. Мой дар парапсихолога в этом миретрансформировался: я больше не просто чувствовала эмоции, я виделафизиологические сбои как темные узлы в энергетическом поле. ВнутриСемёна пульсировал мощный источник, та самая «Воронка», о которой он бредилночью. Она не просто переместила его сюда — она сделала его проводником.

— Прости, что я такой… поломанный, — прошептал он, и я почувствовала, как егоголова тяжело опустилась мне на плечо.

— Ты не поломанный, сынок. Ты — эволюционировавший, — я поцеловала его вмакушку, вдыхая запах копоти и мороза. — Папа вырезает болезнь из тел, ая буду вырезать её из твоей души. Мы справимся.

Дверца кареты распахнулась на ходу. Внутрь ворвался поток ледяного воздуха изапах Генри — полынь, кожа и сталь. Он запрыгнул на подножку, удерживаясь запоручни с ловкостью, которой у Прохора Ивановича никогда не было. Молодое телоГенри фон Шталя требовало движения и риска.

— Как он? — Генри бросил быстрый, профессиональный взгляд на сына, а затемперевел его на спящего маркиза.

— Держится. Но Столица будет для него тяжелым испытанием, — ответила я.

Генри пролез внутрь и сел напротив нас, потеснив ноги Филиппа. Он снял перчаткуи коснулся лба Семёна. — Температура в норме, но проводимость кожи зашкаливает.Ганс говорит, что Черный Всадник отстал, но это не значит, что он потерял след.Они просто ждут, когда городские ворота захлопнутся за нашей спиной.

Я видела, как Генри смотрит на меня. В этом тесном пространстве, под мерный стукколес, между нами снова возникло то самое электричество, которое мы пыталисьподавить ради дела. Ему было сорок восемь, мне сорок пять — наши душипомнили каждое мгновение совместной жизни, но наши новые тела требовалисвоего. Его взгляд скользнул по моей шее, задерживаясь на расстегнутойпуговице платья, и я почувствовала, как по коже пробежала волна жара,совершенно неуместного в этой ледяной пустыне.

— Ты думаешь о Короле, — сказала я, пытаясь перевести тему и унять собственноесердцебиение.

— Я думаю о том, что у Эдуарда нет времени, — Генри нахмурился, и между егобровей пролегла та самая глубокая складка. — Если у него аневризма, толюбая вспышка гнева или даже радости может стать последней. Мне нужнооперировать в первый же день. Иначе мы останемся в этом городе без защиты,один на один с Домиником.

— Ты сможешь, папа? — Семён открыл глаза, глядя на отца с надеждой. — Там, вмонастыре, они говорили, что сердце короля защищено магией Ордена.

Генри горько усмехнулся. — Магия Ордена — это просто опиаты и страх, Сёма.Никакое заклинание не укрепит стенку сосуда, если она истончилась досостояния папиросной бумаги. Мой скальпель — вот единственная магия,которая там сработает. Но мне нужна твоя помощь.

— Моя? — сын приподнялся.

— Мне нужно освещение. Твои зеркала в замке были хороши, но во дворце всёзатянуто тяжелым бархатом и пылью. Если ты сможешь сфокусировать светчерез свои… новые способности, я увижу то, что скрыто от глаз местныхконовалов.

Семён посмотрел на свои руки. Его ногти тускло блеснули в полумраке кареты. — Япопробую. Я чувствую, что могу направлять энергию, если она проходит черезпроводник.

Мы замолчали. Каждый думал о своем. Карету тряхнуло на выбоине, маркиз Филиппчто-то невнятно пробормотал во сне и снова затих. В этот миг я поняла, что мы— самая странная семья во всех мирах. Хирург, который не верит в смерть;парапсихолог, который видит жизнь насквозь; и инженер, ставший живыммагнитом.

Внезапно Генри подался вперед и накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей ишершавой. — Клара, — прошептал он, глядя мне в глаза. — Когда всё закончится…когда мы спасем Короля и найдем записи в библиотеке…

Он не договорил, но я прочитала остальное в его ауре. Он хотел домой. В наш мир,где утро начиналось не с проверки засова на двери, а с запаха кофе. Где наш сынне был «пророком», а был просто талантливым парнем с кучей планов на лето.

— Мы вернемся, Прош, — ответила я, сжимая его пальцы. — Обязательно вернемся.

Карета начала замедлять ход. Снаружи донеслись крики стражников и тяжелый скрипподъемного моста.

Я прильнула к окну. Сквозь туман проступили очертания Столицы. Аэтельгардскаяцитадель возвышалась над равниной, как гигантский термитник из черного камня.Огромные башни уходили в серое небо, а вокруг стен вилась бесконечная вереницаповозок, паломников и солдат.

Но Семён внезапно вскрикнул, хватаясь за голову. Он сполз с сиденья на полкареты, его тело выгнулось дугой.

— Сёма! — я бросилась к нему.

— Нет… нет… — хрипел он. — Город… он не просто из камня! Мама, под ним… подцентром Столицы… там такая же конструкция, как в том овраге! Огромная! Онавибрирует… Она зовет!

Генри выскочил наружу, крича Гансу что-то о немедленной остановке. Я держаласына, чувствуя, как от его кожи летят искры, жалящие мне ладони.

В этот момент туман над Столицей на мгновение разошелся, и я увидела центральнуюбашню королевского дворца. На её вершине, увенчанной золотым шпилем,пульсировало едва заметное синее сияние. Точно такое же, какое явидела пять лет назад на перекрестке в Москве.

Воронка была не где-то в лесах. Она была в самом сердце этого мира. И КорольЭдуард, судя по всему, сидел на её вершине.

— Едем, — Генри снова заглянул в карету, его лицо было бледным. — Теперь это непросто операция. Это вскрытие самой реальности. Ганс, гони к воротам! Именеммаркиза д’Орсе — открыть проезд!

Карета рванула вперед, подпрыгивая на камнях мостовой. Мы входили в Столицу некак просители, а как интервенты из будущего. И я знала, что этот город либопримет нас как новых богов, либо сожрет, не оставив даже памяти о нашихименах.

Когда карета въехала в главные ворота, Семён внезапно затих и прошептал:«Мама, Черный Всадник… он не отстал. Он уже внутри. Он ждал нас у самых воротпод личиной начальника стражи». Я подняла взгляд и столкнулась с глазамичеловека, который проверял наши документы. В них не было жизни — толькохолодная, синяя пустота Воронки. Мы въехали прямо в руки врага.

Глава 30

Оковы главного входа в Столицу лязгнули за нашими спинами так, словнозахлопнулась стальная пасть огромного зверя. Город встретил насзапахом гари, застоялой воды и невыносимым, липким чувством чужогонаблюдения.

Я не могла отвести взгляда от человека в доспехах, который проверял нашиподорожные. Начальник стражи. Его лицо было обычным, обветренным игрубым, но глаза… В них не было радужки, только пульсирующая синева, такаязнакомая и такая страшная. Мой дар парапсихолога взвыл, предупреждая осмертельной опасности: этот человек больше не принадлежал себе. Он былоболочкой, инструментом той самой Воронки, которая разрушила нашу жизнь пять летназад.