У меня внутри всё заледенело. Я — врач. Я знал, что такое гипотермия. Я видел,как люди умирают от холода, как кристаллизуется кровь в сосудах. Это была непросто казнь. Это была пытка, возведенная в ранг ритуала.

— Он не сделает этого, — отрезал я. Мой голос стал таким же холодным, как стеныэтого монастыря. — Мы уходим. Сейчас же.

— Куда? — Семён посмотрел на меня. — Монастырь на скале. Единственный путь —через мост Искупления, но там сейчас сотни карателей Ордена. Они ждут вас.Малахия знает, барон, что вы приехали не за благословением. Агнесса… онадействительно его человек. Она снабжала монастырь информацией о вас всёэто время.

Я посмотрел на Клару. Она сидела у стола, её лицо было бледным, но спокойным. —Мы не пойдем через мост, — сказала она. — Мы пойдем через горы. Ганс, где нашилошади?

— У подножия, госпожа. Но тропа перекрыта обвалом после взрыва.

— Значит, мы создадим свой путь, — Семён подошел к одной из медных трубок. — Уменя есть запасы горючей смеси. Если мы подорвем восточную стену над обрывом,там есть старый желоб для спуска леса. Он выведет нас прямо к реке. Но…

Он запнулся, глядя на Филиппа. — Маркиз не выдержит спуска. Его швы разойдутся.

Я подошел к Филиппу. Старик открыл глаза. Он слышал всё. Его аура была полнаужаса и… восхищения.

— Вы… вы все… безумцы… — прохрипел он. — Но вы — моя единственная надежда.Шталь… если вы вытащите меня… я дам вам всё. Земли… золото…

— Мне не нужны ваши земли, маркиз, — я склонился к нему. — Мне нужно, чтобы вымолчали. Если мы выберемся, вы подтвердите, что монастырь захватили еретики, амы спаслись чудом. Вы — наш легальный пропуск через границы. Вы согласны?

Филипп медленно кивнул. У него не было выбора.

— Семён, готовь свою смесь, — я обернулся к сыну. — Ганс, бери маркиза. Клара,Марта — берите только самое необходимое. Инструменты я понесу сам.

Семён начал лихорадочно соединять какие-то трубки. Я смотрел на него ичувствовал странную гордость, смешанную с горечью. Мой сын сталинженером смерти в этом мире, чтобы просто выжить.

— Папа, — Семён остановился на секунду. — Малахия… он не просто аббат. Он знаетпро Воронку. Он сказал мне однажды, что его предки хранили записи о «людях изнеба». Он ищет не Бога. Он ищет технологию перемещения. Он верит, что еслипринести нас троих в жертву на этом месте… воронка откроется снова.

— Это антинаучно, — бросил я, хотя сердце пропустило удар.

— В этом мире наука — это то, что работает, — Семён чиркнул огнивом. —Приготовьтесь. Сейчас будет действительно громко.

Я прижал Клару к себе, закрывая её своим телом. Ганс накрыл маркиза плащом.Семён поднес огонь к фитилю, и в эту секунду я понял: наш тихий побегпревращается в полномасштабную войну. Но мне было плевать. Моя семья быласо мной. И я был готов вскрыть этот монастырь, как гнойный нарыв, чтобывыпустить нас на свободу.

Взрыв был направленным. Стена лаборатории с оглушительным ревом рухнула наружу,открывая вид на бездонную пропасть, залитую холодным светом луны. Ледяной ветерворвался внутрь, разбрасывая пергаменты.

— Прыгайте в желоб! — закричал Семён.

Мы летели вниз, в неизвестность, а над нами, в небесах Эдельгарда, расцветалобагровое пламя. Монастырь Святого Луки горел. И в этом огне гибли старыедогмы, уступая место нашей новой, яростной жизни.

Крючок: Когда мы приземлились в мягкий сугроб у подножия скалы, я обернулся. Накраю обрыва, на фоне пылающего монастыря, стояла одинокая фигура в серой рясе.Малахия. Он не пытался тушить пожар. Он смотрел вниз, прямо на нас. И я готовбыл поклясться, что в его руках был не крест, а современный хирургическийзажим, который я потерял в операционной замка д’Орсе. Он не отпускал нас.Он только начинал свою охоту.

Глава 25

Адреналин — самый паршивый анестетик в мире. Он дает тебе иллюзию всемогущества,пока ты летишь в бездну, но стоит коснуться твердой земли, как он испаряется,оставляя тебя наедине с пульсирующей болью и осознанием того, что ты толькочто натворил.

Мы рухнули в сугроб у подножия восточной стены. Снег здесь был не пушистым, азернистым и жестким, как битое стекло. Я первым выгребся из ледяной каши,лихорадочно оглядываясь. Клара кашляла, прижимая ладонь к груди, Мартадрожала, а Ганс… Ганс всё еще сжимал в объятиях маркиза Филиппа, которыйвыглядел как тряпичная кукла, забытая на морозе.

Но мой взгляд искал только одного.

Семён лежал в паре метров от нас. Он не шевелился. Его холщовая ряса пропиталасьледяной водой и копотью, а лицо в свете полыхающего наверху монастыря казалосьвысеченным из серого гранита.

— Сёма! — я рванулся к нему, проваливаясь по колено в снег.

Я перевернул его на спину, и сердце моё, которое я считал закаленным сотнямиопераций, пропустило удар. Он был пугающе холодным. Не просто остывшим наветру, а глубоко, физиологически промороженным. Пять лет в каменном мешке,недоедание, а теперь — взрыв и полет через ледяной желоб. Организм моего сынабыл на пределе.

— Генри, что с ним? — Клара оказалась рядом, её дыхание вырывалось из легкихбелыми облачками. — Я… я почти не чувствую его искры. Она гаснет, Прош!

Я сорвал перчатки и прижал пальцы к его шее. Пульс был. Редкий, нитевидный,словно сердце Семёна сомневалось — стоит ли делать следующий толчок. Сорокударов в минуту. Брадикардия на фоне гипотермии и истощения.

— Ганс! — рявкнул я, не оборачиваясь. — Быстро, плащи! Все, что есть. Нам нужнотепло, или мы потеряем его через десять минут.

— Барон, — Ганс подошел, тяжело дыша. — Наверху забили в набат. Они не будутждать утра. Если они спустятся по южной тропе, они зажмут нас в этомраспадке.

Я поднял голову. На краю обрыва, высоко над нами, мелькали огни. Малахия несобирался отпускать свой «артефакт». Монастырь горел, но Орден Чистоты жилпо уставу: еретики должны быть уничтожены, святые — возвращены в стойло.

— Мы не сможем бежать, — тихо сказала Клара. Она смотрела не на горы, а впустоту, туда, где её дар улавливал приближение Брата Доминика. — Онведет за собой «псов». Я чувствую их холодную ярость. Они знают, что мыздесь.

Я посмотрел на Семёна. Потом на Клару. Мой мозг хирурга за доли секунды выстроилплан, от которого у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. Но мыдавно перестали быть нормальными.

— Клара, послушай меня, — я схватил её за плечи, заставляя посмотреть мне вглаза. — Нам не нужно бежать от них. Нам нужно сделать так, чтобы им не закем было гнаться.

— О чем ты?

— Семён — «Пророк». Малахия хочет сделать его святым мучеником. А святыемученики, как известно, не бегают по лесам. Они умирают. Красиво иокончательно.

Клара побледнела ещё сильнее. — Ты хочешь…

— Я хочу ввести его в состояние анабиоза. У меня в саквояже есть аконит ивытяжка из морозника. Я готовил этот состав для операций на открытомсердце, чтобы замедлить метаболизм. Если я введу ему дозу сейчас, егосердце почти остановится. Дыхание станет неразличимым. Для любого лекаряэтого мира — даже для инквизитора — он будет мертв.

— Генри, это безумие! — прошептала она. — У него и так пульс сорок! Ты можешьубить его по-настоящему!

— Могу, — я не стал лгать. — Но если мы этого не сделаем, его заберут обратно иоблицуют льдом на площади. Выбирай, Клара. Смерть от моей руки с шансом навоскрешение или смерть от рук фанатиков.

Она замолчала. Я видел, как в её глазах борется мать и профессионал. Черезсекунду Клара выпрямилась. Её взгляд стал сухим и жестким.

— Делай. Я буду держать его душу. Я не дам ей уйти за грань.

Я лихорадочно открыл саквояж. Руки на морозе слушались плохо, но мышечная памятьработала безупречно. Я достал флакон из темного стекла и свой лучший шприц —медный, с тонко заточенной иглой. Набрал прозрачную, маслянистую жидкость.

— Сёма, прости, — прошептал я, вводя иглу в вену на его предплечье.

Жидкость ушла в кровь. Я замер, не отнимая пальцев от его пульса. Раз. Два. …Три. … Пауза затягивалась. Десять секунд. Пятнадцать.