— Это папа, — быстро сказала я. — Это Генри фон Шталь. Он… он выглядитпо-другому, Сёма. Но это он.

Когда Прохор выпрыгнул из корзины, в кухне монастыря словно стало тесно. Двамужчины — один мощный, в расцвете сил, другой — молодой, жилистый — застылидруг против друга.

Генри сорвал с лица повязку. Его взгляд метался по лицу сына, узнавая и неузнавая одновременно.

— Сын… — выдохнул Прохор.

Семён медленно кивнул. На его лице проступила та самая «хирургическая» складкамежду бровей, которая всегда была у Прохора перед сложным разрезом.

— Папа… — Семён всхлипнул. — Значит, тот бродяга дошел? Я наколол ему наш логотип и молил всех богов, чтобы он попал к тебе на стол. Это был мой единственный шанс подать весть.

Объятия мужчин были короткими и жесткими. В этом мире не было времени насантименты. Сверху, со двора монастыря, донесся звук колокола —тревожный, набатный.

— Орден понял, что пещеры пусты, — Семён обернулся к окну. — Доминик поднялкарателей. У нас есть десять минут, пока они не ворвутся сюда.

— Куда бежать? — Генри уже проверял свой саквояж. — Кони Ганса у подножия, нопуть к ним перерезан.

Семён странно улыбнулся. Он подошел к одной из бочек, стоявших у стены. Из неёторчал длинный фитиль.

— Мы не будем бежать вниз, — сказал он. — Мы пойдем через мост Искупления. Амонастырь… монастырь сегодня познает силу настоящей науки.

Я увидела его ауру. Она больше не была «блаженной». Она пылала оранжевым светом— светом творца, который готов разрушить старое, чтобы спасти своих.

— Мама, папа, — Семён взял нас за руки. — Приготовьтесь. Будет громко.

В этот момент дверь кухни разлетелась в щепки. На пороге возник Брат Доминик вокружении рыцарей с обнаженными мечами.

— Хватайте их! — закричал инквизитор. — Убейте лекаря, ведьму на костер!

Семён чиркнул огнивом. Тонкая струйка «греческого огня» побежала по фитилю.

— До свидания, Брат Доминик, — негромко сказал мой сын. — Надеюсь, ваша верапоможет вам летать.

Взрыв потряс гору так, что камни посыпались с потолка. Но вместо того,чтобы обрушиться вниз, часть кухни вместе с нами ухнула в потайной желоб,который Семён готовил месяцами. Мы летели в темноту, а вслед нам летел крикДоминика, который внезапно осознал: он столкнулся не с магией, а с чем-тогораздо более страшным — с семьей, которая вернула себе свое будущее. Мыпадали навстречу свободе, но я чувствовала: Маркиз Филипп, которого Ганс всёеще прижимал к себе, в этот момент перестал быть просто балластом. Он сталсвидетелем того, что не должен был видеть никто в этом мире.

Глава 24

Удар о дно желоба выбил из меня дух. Я рухнул на кучу какого-то тряпья,чувствуя, как в плечо впивается что-то острое, а легкие отказываютсяпринимать воздух, забитый пылью и гарью. Над головой еще гремело эхо взрыва,а сверху, из узкой горловины лаза, сыпались мелкие камни.

— Все живы? — я прохрипел это, пытаясь нащупать в темноте саквояж. Руканаткнулась на чье-то колено.

— Живы, — отозвалась Клара. Её голос дрожал, но в нем не было паники. — Марта,Филипп… Ганс?

— Тут я, барон, — Ганс кряхтел где-то слева. — Маркиз, кажется, лишился чувств,но дышит. Мать пресвятая, ну и грохот…

Я поднялся, потирая ушибленный бок. Вспыхнул огонек — это Семён чиркнул огнивом.Маленький язычок пламени осветил подземелье, которое меньше всего походило напещеру. Это была лаборатория. Стеллажи из грубо обработанного камня,заставленные какими-то колбами, медные трубки, уходящие в стену, иогромный чертежный стол, заваленный пергаментами.

Семён поднес огонь к фитилю масляной лампы. Свет залил комнату, и я наконец-тосмог рассмотреть его в упор.

Пять лет.

В нашей прошлой жизни он был двадцатилетним студентом, вечно взлохмаченным, впомятой футболке, с горящими глазами идеалиста. Теперь передо мной стоялмужчина. Его плечи раздались, лицо осунулось, приобретя ту самую жесткуюкостлявую структуру, которая появляется у людей, привыкших к постоянномухолоду и недоеданию. Но самым страшным были его руки — огрубевшие, в мелкихшрамах от ожогов и кислоты.

Он смотрел на меня. Не на Клару, а именно на меня. В его взгляде не было тойрадости, которую я ожидал увидеть. В нем была подозрительность, отточенная,как бритва.

— Ты сказал, что ты мой отец, — Семён произнес это тихо, и его голос в этойкаменной коробке прозвучал как приговор. — Но у моего отца были другиеглаза. И другое лицо.

Он шагнул ко мне, и я увидел, что он сжимает в руке тот самый самодельныйприбор.

— Сёма, — Клара попыталась подойти к нему, но он выставил руку, останавливая её.

— Нет. Маму я узнал. Её голос, её ауру… я чувствовал её годами сквозь эти стены.Но ты… — он снова посмотрел на меня. — Ты барон фон Шталь. О тебе ходят легенды.«Мясник», который служит Королю. Откуда мне знать, что ты не подосланныйпсихолог Ордена, надевший маску из моих воспоминаний?

Мне стало больно. Физически больно, словно он ударил меня под дых. Я понималего. Пять лет среди фанатиков научат не доверять даже собственным глазам. Ябыл для него чужаком. Красивым, молодым мужчиной, который был старше его всегона десять лет.

— Вскрытие в три часа ночи, — сказал я, глядя ему прямо в зрачки. Мой голос сталсухим, профессиональным. — Городская больница номер семь. Ты пришел ко мне вординаторскую, потому что завалил экзамен по сопромату. Ты сидел наподоконнике и ныл, что инженерное дело — это не твоё. А я сказал тебетогда: «Либо ты выучишь, как распределяется нагрузка на балку, либо вся твояжизнь будет похожа на обрушившийся мост».

Семён замер. Его рука с прибором медленно опустилась.

— Мой отец всегда приводил примеры из строительства, хотя сам резал сердца, —прошептал он.

— А еще у тебя есть...была.. одна отметина, — я сделал шаг к нему. — О которой не зналникто, кроме нас с матерью. Потому что ты её стеснялся.

Там, у самого основания лопатки у тебя было небольшое родимое пятно в формедубового листа.

— Мы называли его «печатью упрямства», — тихо сказал я, проводя пальцем познакомому контуру. — Помнишь, как ты плакал в семь лет, когда мы были впоходе, и ты хотел, чтобы мы его удалили? А я сказал, что это твой личныйгерб.

Семён всхлипнул. Звук был коротким, надрывным. Прибор выпал из его рук, созвоном ударившись о камни. Он уткнулся лбом в моё плечо, и я почувствовал,как его тело сотрясает крупная дрожь. В эту секунду он перестал быть «пророкомТомасом». Он снова стал моим сыном.

— Папа… — выдохнул он. — Ты всё-таки пришел. Я думал… я думал, вы сгорели в тоймашине. Я видел пламя.

— Мы тоже видели пламя, сынок, — я обнял его, прижимая к себе. Его ряса пахласерой, пылью и безнадежностью. — Но мы здесь. Мы все здесь.

Клара подошла к нам, обнимая нас обоих. Мы стояли в центре этого странногоподземелья, три обломка иного мира, и на мгновение мне показалось, чтостены монастыря раздвинулись, пропуская нас обратно, в нашу московскуюквартиру. Но стон маркиза Филиппа, которого Ганс наконец-то усадил наящик, вернул нас в реальность.

— Нам нельзя здесь оставаться, — Семён отстранился, быстро вытирая лицо рукавом.Его взгляд снова стал расчетливым. — Взрыв в кухне — это только диверсия.Малахия скоро поймет, что я не погиб под завалами.

— Что им от тебя нужно, Сёма? — спросил я, осматривая его «лабораторию». —Почему тебя называют пророком?

Семён криво усмехнулся. — Сначала я просто хотел выжить. Чистил воду, лечил ихот инфекций простыми антисептиками. Они решили, что это божий дар. А потомМалахия понял, что мои знания можно использовать для войны. Они хотят«очищающее пламя». Порох, папа. Они заставили меня искать селитру и серу.

Он указал на бочки в углу. — Но это еще не всё. Малахия стареет. Он одержимидеей мученичества. Он хочет объявить меня Святым Томасом. А для этого ядолжен умереть. Торжественно. Принародно. Завтра — день Святого Луки. Малахиязапланировал «Испытание Льдом». Меня должны привязать к столбу на центральнойплощади и обливать водой, пока я не превращусь в ледяную статую. Он верит,что если я «истинный пророк», то я не замерзну. А если замерзну — значит, моясмерть станет «великой жертвой для укрепления веры».