— Что такое? — я сама подалась навстречу его ладони.

— Трудно, — выдохнул он, и его голос стал низким, рокочущим. — Клара, мне чертовски трудно. Я смотрю на тебя и вижу ту женщину, с которой прожил полжизни. Ту, чьи привычки я знаю наизусть. Но передо мной… — он окинул меня взглядом, от которого по коже пробежал жар. — Передо мной юная красавица, которой я в отцы гожусь по законам этого мира. Ты выглядишь так, будто сошла с полотна Боттичелли. Я боюсь даже дышать на тебя, чтобы не сломать.

Я поймала его руку и прижала свою ладонь к его теплой коже.— Прош, мне внутри всё еще сорок пять. У меня внутри всё тот же опыт, та же память и та же любовь к тебе. Это тело — просто инструмент. Как твой скальпель. Оно молодое, оно сильное, и оно… — я запнулась, чувствуя, как краснею, — оно очень остро реагирует на тебя. Каталинабель никогда не знала любви. Её тело — чистый лист, на котором еще никто ничего не писал. Кроме тебя.

Прохор сглотнул. Я видела, как на его шее дернулся кадык. В библиотеке стало нестерпимо жарко, хотя камин почти погас. Запах полыни, исходящий от меня, смешался с запахом его кожи — мускусом и костром.

— Я пять лет не касался женщины, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул такой голодный, первобытный огонь, что у меня перехватило дыхание. — Я боялся, что если предам твою память, то окончательно потеряю связь с реальностью. А теперь ты здесь. Такая… невозможная.

Он резко сократил расстояние между нами, обхватывая моё лицо ладонями. Его большие пальцы прошлись по моим губам, заставляя меня приоткрыть рот в немом выдохе.

— Ты позволишь? — спросил он, и в этом вопросе было столько уважения и страха получить отказ, что моё сердце окончательно сдалось.

— Господи, Прош, не спрашивай, — простонала я, сама впиваясь в его губы.

Этот поцелуй не был похож на те нежные, привычные ласки, которыми мы обменивались в Москве перед сном. Это был взрыв. Столкновение двух стихий, которые слишком долго сдерживали плотинами. Моё новое тело отозвалось с пугающей, дикой мощью. Чувства были обострены до предела: я ощущала жесткость его бороды, вкус вина на его языке, жар, исходящий от его кожи сквозь тонкий лен рубашки.

Прохор издал глухой звук, похожий на рычание, и подхватил меня под бедра, усаживая на край дубового стола. Свитки и пергаменты с шорохом полетели на пол, но нам было плевать.

Его руки, грубые от кузнечной работы и точные от хирургии, уверенно скользили по моей спине, сминая ткань сорочки. Я чувствовала себя так, словно меня впервые коснулся настоящий мужчина. Диссонанс между моим зрелым разумом и этой новой, жадной плотью создавал невероятный коктейль.

— Ты такая маленькая, — выдохнул он в изгиб моей шеи, покрывая кожу горячими поцелуями. — Каталинабель была совсем крошкой…

— Забудь о ней, — я запустила пальцы в его густые волосы, притягивая его ближе. — Есть только я. И ты.

Он расстегнул завязки моей сорочки. Когда ткань соскользнула с плеч, обнажая белую кожу в неверном свете свечей, Прохор замер на секунду. Его взгляд был тяжелым, почти осязаемым. Он смотрел на меня так, словно проводил самую важную операцию в своей жизни — операцию по возвращению самого себя.

— Ты прекрасна, Клара, — прошептал он, касаясь губами ложбинки между грудей. — Невероятно прекрасна.

Его близость кружила голову. Я чувствовала, как мой дар парапсихолога резонирует с его страстью — аура Прохора теперь не была стальным куполом, она превратилась в пульсирующее багровое пламя, которое стремилось поглотить меня, растворить в себе. И я хотела этого. Хотела каждой частичкой своего существа.

Когда его кожа коснулась моей — без преград, без одежды — мир окончательно перестал существовать. Не было замка, не было умирающего маркиза, не было пугающего будущего. Были только его руки, его губы и та невероятная, космическая связь, которая вела нас друг к другу через смерть и перерождение.

Близость в новых телах была открытием. Всё было ярче, острее, сильнее. Опыт зрелых людей позволял нам ценить каждое мгновение, каждое движение, а молодость тел давала возможность наслаждаться этим до изнеможения. Мы любили друг друга так, словно завтра не наступит никогда. Словно этот замок — наш единственный приют во вселенной.

Позже, когда мы лежали на широком диване, укрывшись его тяжелым дорожным плащом, Прохор долго молча гладил мои волосы. Огонь в камине окончательно догорел, и комнату заливал призрачный лунный свет.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила я, прижимаясь к его плечу.

Он вздохнул, и я почувствовала, как его грудная клетка тяжело колышется.— О том, что я — хирург. Я спас человека сегодня. Но я сделал это ради нас. Не ради него. Это странное чувство, Клара. Я никогда не оперировал из корысти.

— Это не корысть, Прош, — я подняла голову, заглядывая ему в глаза. — Это выживание. Мы не убили его. Мы дали ему шанс. А то, как мы воспользуемся этим шансом — это уже наша ответственность.

Генри (мне всё чаще хотелось называть его именно так, ведь Генри был сильнее Прохора) посмотрел на дверь библиотеки.

— Филипп не дурак. Он почувствует перемену в тебе. Даже если он будет слаб, его глаза… ты видела, как он смотрел на нас? Он как старый паук в центре паутины. Он чувствует вибрацию каждой нити.

— Пусть чувствует, — я прижалась к нему сильнее. — Теперь я не одна. У него нет шансов против нас двоих.

Прохор коснулся моего подбородка, заставляя посмотреть на него.— Ты теперь моложе нашего Семёна, Клара. Ты понимаешь это?

Я замерла. Эта мысль, которую я старательно гнала от себя, ударила под дых. Томас. Наш сын, который в этом мире уже пять лет. Который стал мужчиной без нас.

— Понимаю, — прошептала я. — И это пугает меня больше всего. Как он на нас посмотрит? Узнает ли он нас?

— Узнает, — уверенно сказал Генри. — Кровь не обманешь. Мы найдем его, Клара. Чего бы нам это ни стоило.

Я закрыла глаза, слушая его размеренное сердцебиение. Пять лет одиночества закончились здесь, на этом пыльном диване в библиотеке чужого замка. Мы совершили грех по меркам этого мира, но для нас это было единственным способом остаться живыми.

За окном начал накрапывать дождь. Редкие капли стучали по стеклу, словно кто-то просился внутрь. Запретный плод нашей любви был сорван, и вкус его был горьким, как полынь, но сладким, как сама жизнь.

Я засыпала в его руках, зная, что завтра начнется новая битва. Битва за сына. Битва против маркиза. Битва за право быть собой в мире, который хочет нас сломать. Но теперь у меня была его сила. А у него — моё сердце. И вместе мы были непобедимы.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Утром Каталина обнаруживает у двери библиотеки оброненную брошь мадам Агнессы. Кто-то подсматривал за ними всю ночь? Или это маркиз послал свою ищейку? И как теперь смотреть в глаза слугам, которые знают больше, чем им положено?

Глава 15

Рассвет вполз в спальню маркиза серым, промозглым туманом, который не могли разогнать даже жаровни, расставленные Гансом по углам. Я не спал. После того, что произошло ночью в библиотеке — после этого безумного, отчаянного возвращения к жизни — сон казался чем-то лишним, пустой тратой времени, которого у нас почти не осталось.

Я стоял у изножья кровати Филиппа, наблюдая за ритмичным движением его грудной клетки. Вчерашний разрез, стянутый золотой проволокой и шелком, едва заметно пульсировал под свежей повязкой. Маркиз дышал. Глубоко, ровно, без того хриплого клокотания, которое еще сорок восемь часов назад выносило ему смертный приговор.

— Вы чертовски живучи, Филипп, — прошептал я себе под нос, проверяя уровень жидкости в дренаже.

Для этого мира — чудо. Для меня — закономерность, подкрепленная магическим щитом Клары. Но цена этого чуда начинала обретать форму, и она мне не нравилась.

Дверь скрипнула. Я не оборачиваясь знал, кто вошел. По воздуху пронеслась едва уловимая волна тепла и легкий аромат полыни. Моя жена. Моя Клара в теле этой невозможной красавицы. Каждое её появление теперь вызывало у меня короткое замыкание в мозгу: инстинкты тридцатипятилетнего мужчины вопили о желании, а опыт сорокавосьмилетнего Прохора заставлял держать дистанцию.