Глава 1

Смерть пахла не ладаном и не сырой землей. Она пахла хлорированной известью, казенным мылом и безнадежностью белых стен, которые за пять лет стали моей личной вселенной.

Я лежала, глядя в серый потолок палаты, и слушала ритмичный шерох аппарата ИВЛ. Вдох — механический мех раздувает легкие. Выдох — пластмассовый клапан выпускает остатки жизни. Врачи называли мое состояние «реактивным психозом с элементами кататонии». Для них я была сумасшедшей Кларой, которая потеряла рассудок в той аварии.

Но я-то знала правду.

Пять лет назад на том перекрестке я видела, как синяя воронка, похожая на пульсирующий зрачок самого космоса, сожрала нашу машину. Она не просто раздавила металл — она всосала в себя Прохора и нашего Семёна. Я видела их вытянутые в ужасе лица за мгновение до того, как реальность схлопнулась. Я выжила, чтобы каждый божий день доказывать санитарам: они не погибли. Они там. Ждут. Ищут выход.

Мое сердце, изношенное ожиданием и транквилизаторами, вздрогнуло. Словно внутри натянулась тонкая струна и, наконец, лопнула с сухим, почти неслышным звоном.

— Ну вот и всё, — прошептала я одними губами.

Ритм на мониторе сбился. Длинный, тонкий писк полоснул по ушам. Перед глазами поплыли те самые синие искры — предвестники шторма, который я ждала слишком долго. Тьма навалилась мягко, как ватное одеяло, а потом… потом меня вывернуло наизнанку.

Я рванулась вверх, жадно хватая ртом воздух. Горло обожгло холодом, легкие расправились с такой силой, что в груди хрустнуло.

Это был не морг. И не палата.

На меня давил тяжелый, расшитый золотыми нитями балдахин. Воздух вокруг был густым, пахнущим старым камнем, воском и чем-то приторно-сладким, вызывающим мгновенную тошноту. В голове гудело, словно по черепу били чугунным молотом.

— Госпожа… Госпожа Каталинабель! Она дышит! Хвала Пресветлому, она дышит!

Голос был тонким, девчоночьим, пропитанным чистым, неразбавленным страхом. Я повернула голову — шея отозвалась резкой болью — и увидела девчушку в чепце и сером платье из грубого полотна. Она сжимала в руках таз с водой, и её глаза на бледном лице казались двумя плошками.

Я попыталась опереться на руки, чтобы сесть, и замерла, глядя на свои ладони.

Это были не мои руки.

Мои были сухими, с сеточкой морщин и выступающими венами — руки сорокапятилетней женщины, пережившей ад. Эти же… тонкие, с безупречно белой, почти прозрачной кожей, длинными пальцами и розовыми ноготками. Руки скрипачки или изнеженной аристократки.

Я медленно перевела взгляд на свою грудь, прикрытую тончайшим шелком сорочки. Юное, крепкое тело. Мне снова было около двадцати пяти.

«Синяя воронка не убивает, — пронеслось в голове холодным, рассудительным лейтмотивом. — Она переносит. Значит, я не сошла с ума. Значит, Семен и Прохор тоже получили новые тела?»

Дверь спальни распахнулась с тяжелым, властным стуком. По каменному полу зашаркали шаги — медленные, размеренные, от которых по коже пробежал мороз.

— Выйди, Марта, — проскрежетал голос, похожий на звук ржавой пилы.

Служанка пискнула, поклонилась так низко, что едва не перевернула таз, и пулей выскочила из комнаты.

В спальню вошел он. Маркиз Филипп д’Орсе. Я узнала его имя мгновенно по памяти прежней владелице тела— оно просто всплыло в моей памяти вместе с чужими обрывками чувств: липким ужасом, одышкой и ощущением полной беспомощности.

Ему было за семьдесят. Пергаментная кожа, обтягивающая череп, редкие седые пряди и глаза — бесцветные, как застоявшаяся вода в луже, в которых не было ни капли сострадания. Он был одет в черный бархатный камзол, расшитый тусклым серебром, и от него пахло тленом и дорогими притираниями.

Но я видела больше. Мой дар парапсихолога, который в Москве считали шизофренией, здесь развернулся во всю мощь. Над маркизом колыхалось серое, грязное марево. От его груди к моей кровати тянулись тонкие, едва заметные щупальца ауры — присоски энергетического паразита.

Этот старик не просто был моим мужем. Он буквально выпивал жизнь из этой девочки, Каталины

— Очнулась, — Филипп подошел к кровати, и я почувствовала, как воздух вокруг него становится ледяным. — Ты напугала моих лекарей, дорогая. Они уже собирались заказывать заупокойную мессу.

Он протянул свою костлявую руку к моему лицу. Его пальцы напоминали лапы паука. Раньше Каталина зажмурилась бы и задрожала, позволяя ему тянуть из неё силы.

Но я — не Каталина. Я — женщина, которая пять лет провела среди тех, кто воображал себя Наполеонами и богами. Меня не напугать дряхлым стариком.

Я резко, по-мужски жестко перехватила его запястье.

Пальцы маркиза были холодными, как у трупа. Он замер. В его блеклых глазах промелькнуло изумление, сменившееся яростным недоумением.

— Вы сегодня не в духе, маркиз, — сказала я. Мой голос прозвучал непривычно высоко и нежно, но интонации были моими — спокойными, профессиональными, какими я когда-то ставила на место буйных пациентов. — И ваша рука слишком холодна. Вам стоит позаботиться о своем кровообращении, а не дежурить у моей постели.

Филипп медленно вытянул руку из моей хватки. Его ноздри раздулись. Серый туман вокруг него заколыхался, выбрасывая шипы.

— Ты ведешь себя странно, — прошипел он. — Смерть изменила твой нрав? Не забывайся, Каталина. Ты — моя жена. Моя собственность, и я не потерплю истерик. Тебе еще предстоит отработать сегодняшний приступ.

— Отработать? — я приподняла бровь, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Я только что вернулась с того света, Филипп и я Вам советую оставить меня в покое. Мне нужно выспаться. И… велите подать мне нормальной еды, а не той дряни, которой пахнет из этой склянки на столике.

Я указала на небольшой флакон из синего стекла, стоявший рядом с кроватью. Маркиз сузил глаза.

— Это твое лекарство. Оно поддерживает твое сердце.

— Это лекарство убивает мое сердце, — отрезала я, глядя ему прямо в зрачки. — Я чувствую его состав даже на расстоянии. Больше я его не приму. А теперь — вон. Мне нужен отдых.

Филипп застыл, словно его ударили наотмашь. В этом мире, судя по всему, женщины не выставляли мужей из спальни. Тем более такие «хрупкие фиалки», как прежняя владелица этого тела.

Он молчал долго, и я видела, как в его голове крутятся тяжелые, ржавые шестеренки. Он не чувствовал во мне прежней жертвы. Он чувствовал силу, которую не мог объяснить.

— Мы продолжим этот разговор завтра, — наконец произнес он, кривя тонкие губы. — Надеюсь, к утру твое безумие пройдет. Иначе мне придется вызвать экзорциста. Или лекаря из Ордена Чистоты.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тяжелым стоном.

Я осталась одна. Тишина в комнате стала осязаемой. Я медленно спустила ноги с кровати. Пол был ледяным, но это ощущение реальности приносило странное удовольствие.

Я дошла до высокого, в человеческий рост, зеркала в тяжелой бронзовой раме. Из глубины амальгамы на меня смотрела незнакомка. Золотистые волосы разметались по плечам, огромные карие глаза на бледном лице казались почти черными. Красивая. Слишком красивая для этого склепа, который назывался замком д’Орсе.

Но взгляд… Взгляд был моим. Взрослым. Понимающим.

Я подошла к прикроватному столику и взяла ту самую синюю склянку. Откупорила пробку. В нос ударил резкий, металлический запах с нотками горького миндаля и сонной одури.

Как парапсихолог, я всегда чувствовала энергетику веществ. Как жена кардиолога, я за годы жизни с Прохором научилась разбираться в препаратах не хуже медсестры.

— Наперстянка, — прошептала я. — В огромной дозе. С примесью белладонны.

Они не лечили её. Они держали её в состоянии постоянной аритмии и полусознательного транса, чтобы маркизу было легче сосать её энергию. Каталинабель не умерла сама. Её медленно доводили до остановки сердца.