— Генри… — в голосе Клары послышался ужас.

— Тише. Жди.

На двадцатой секунде сердце Семёна толкнулось — слабо, едва заметно. А потомзатихло. Его тело обмякло, лицо приобрело восковую бледность. Зрачкирасширились, переставая реагировать на свет костров сверху.

— Он мертв, — выдохнул Ганс, крестясь.

— Для них — да, — я быстро убрал инструменты. — Ганс, положи его на чистый снег.Марта, начинай выть. Громко. Как по покойнику.

Служанка не заставила себя ждать. Её пронзительный, полный искреннего ужаса крикразорвал тишину ущелья.

Через пять минут из-за выступа скалы вылетел отряд в серых плащах. Впереди начерном коне скакал Брат Доминик. Его лицо, освещенное факелами, казалосьмаской инквизитора из моих худших кошмаров.

— Стой! Именем Ока! — закричал он, осаживая коня в нескольких метрах от нас.

Рыцари Ордена окружили нашу маленькую группу, выставляя вперед копья. Доминикспрыгнул на землю. Его взгляд сразу упал на Семёна, лежащего на снегу.

— Где Пророк? — прошипел он, подходя ближе.

Я встал на его пути. Мой камзол был расстегнут, я пах спиртом и смертью. —Пророка больше нет, Брат Доминик. Ваш «святой» не выдержал вашегогостеприимства.

Инквизитор оттолкнул меня плечом и опустился на колени перед Семёном. Онприложил зеркальную пластину к его губам. Пластина осталась чистой. Онсхватил его за руку, ища пульс.

В этот момент Клара сделала шаг вперед. Её аура, которую я видел боковымзрением, внезапно свернулась, создавая вокруг тела сына зону абсолютногохолода и пустоты. Она транслировала смерть. Такую убедительную, такуюокончательную, что даже я на секунду засомневался.

— Ты убил его, мясник! — Доминик поднял голову, и в его глазах вспыхнулфанатичный гнев. — Ты осквернил сосуд божий своим присутствием!

— Он умер от разрыва сердца, когда стена рухнула, — я ответил холодным,профессиональным тоном. — Анатомия не подчиняется вашим орденам. Еготело было истощено. Хотите вскрыть его здесь, чтобы убедиться? Я могуодолжить вам ланцет.

Доминик отпрянул, словно я предложил ему коснуться зачумленного. Для неговскрытие было высшим грехом. Он смотрел на Семёна — на своего «золотогомальчика», который теперь превратился в холодный кусок плоти. Его план посозданию «Святого Томаса» рухнул. Мертвый пророк, погибший при побеге, былбесполезен для политики монастыря.

— Забирайте это падаль, — Доминик брезгливо вытер руки о рясу. — Инквизиция непринимает тех, кого отвергла сама жизнь. Но вы…

Он посмотрел на Клару. — Маркиза, ваше вдовство наступит сегодня же, если вашмуж не подтвердит ваше благочестие. Маркиз Филипп!

Филипп, всё это время сидевший в тени за спиной Ганса, медленно поднялся. Явидел, как он дрожит. Но в его глазах, когда он посмотрел на Клару, а потомна «мертвого» Семёна, мелькнуло нечто новое. Он был свидетелем чуда — нецерковного, а нашего, человеческого.

— Моя жена… была верна мне в каждую секунду этого кошмара, — прохрипел Филипп.Голос его окреп. — А барон фон Шталь спасал нас обоих. Если вы, Брат Доминик,посмеете тронуть их, я лично напишу Королю о том, что монастырь Святого Лукипревратился в вертеп чернокнижников, которые взрывают собственные кухни.

Инквизитор заскрежетал зубами. Авторитет маркиза д’Орсе, даже израненного, всёеще имел вес.

— Мы еще встретимся, барон, — Доминик вскочил в седло. — Орден Чистоты ничего незабывает. Увозите своего мертвеца. Пусть горы станут ему могилой.

Отряд сорвался с места и исчез в тумане так же быстро, как и появился.

Тишина, воцарившаяся после их ухода, была оглушительной. Я рухнул на коленирядом с сыном.

— Ганс, разжигай костер! Быстро! Клара, мне нужен адреналин. И твои руки.

Я достал второй шприц. Самый опасный момент. Если я не запущу его сердце сейчас,анабиоз станет окончательным.

— Прош, я держу его… я чувствую, как он уходит… — Клара положила ладони на грудьСемёна. Её лицо было серым от напряжения.

Я ввел иглу прямо в сердечную мышцу. Резкий толчок поршня. — Давай, Сёма! Дыши,черт тебя дери! Это приказ отца!

Минута тянулась как вечность. Я начал делать непрямой массаж сердца, чувствуя,как хрустят под моими ладонями его ребра. Клара закрыла глаза, её тело началосветиться мягким, пульсирующим золотом. Она буквально вкачивала свою жизнь вего застывшее тело.

Внезапно под моими руками что-то дрогнуло. Сначала — один слабый удар. Потом —второй, более уверенный. Семён судорожно вздохнул, выплевывая ледяную крошку,и открыл глаза. Они были мутными, непонимающими, но живыми.

— Папа?.. — прошептал он, едва шевеля губами. — Почему… так холодно?

Я обнял его, прижимая к себе, не чувствуя, как слезы замерзают на моих щеках. —Потому что ты в Эдельгарде, сынок. Но теперь мы вместе. А значит, скоро станеттепло.

Ганс уже разжег костер под защитой нависающей скалы. Мы перенесли Семёна к огню,укутывая во все плащи, что у нас были. Филипп д’Орсе сидел напротив, глядя напламя.

— Вы вернули его с того света… — тихо сказал маркиз. В его голосе не было яда.Только бесконечная, смертная усталость. — Вы действительно врачи, не так ли?Не из этого мира.

Я посмотрел на него. Впервые за всё время я увидел в нем не паразита, а простоиспуганного старика. — Мы те, кто борется за жизнь, маркиз. До самого конца.

— Тогда… — Филипп закрыл глаза. — Везите меня в свой Штальград. Я хочу умереть вместе, где смерть боится входить в двери.

Я кивнул Гансу. Пора было уходить.

Мы сидели у костра — хирург, парапсихолог, инженер и старый интриган. Четыретени на снегу. Над нами догорал монастырь, а впереди лежала долгая дорогадомой. Я держал Клару за руку, она прижималась к плечу сына.

Мы украли Томаса у бога и у инквизиции. Но я знал, что Доминик не поверил доконца. Охота только начиналась. Но теперь у нас была сила, которой не былони у одного ордена в мире.

Мы были семьей. И у нас было одно сердце на троих.

Утром, когда мы собирались в путь, Семён подозвал меня и показал на своируки. Его ногти начали чернеть. Это не было обморожение. «Папа, — сказал он, —аконит в этом мире работает иначе. Он вступил в реакцию с тем, что монахиподмешивали мне в еду. Я чувствую… я чувствую всё железо в радиусе мили.Каждый ваш скальпель. Каждую подкову». Наш сын менялся. И эта мутация могластать для него либо спасением, либо новым проклятием.

Глава 26

Снег забивался под подол моего тяжелого бархатного платья, превращаясь в ледянуюкорку, которая больно хлестала по лодыжкам при каждом шаге. Но я не чувствовалахолода. Внутри меня бушевал пожар, такой силы, что, казалось, я могла бырастопить эти проклятые Серые горы одним дыханием.

Мы уходили от подножия скалы, на которой догорал монастырь Святого Луки.Оранжевые сполохи пожара плясали на заснеженных склонах, превращая ночьв сюрреалистичное полотно. За спиной остались пять лет ожидания, безумиепсихиатрической клиники и каменный мешок кельи. Мы были вместе. Впервыеза вечность я видела перед собой и мужа, и сына.

— Быстрее, — голос Генри звучал приглушенно из-за повязки, которой он закрыллицо от ветра. — Ганс, бери левее, там кустарник гуще. Нас не должны увидетьс дозорных троп.

Ганс, согнувшись под тяжестью маркиза Филиппа, лишь коротко хекнул. Маркиз,укутанный в лисью шубу, больше не напоминал властного вельможу. Он былпохож на побитого пса, который внезапно осознал, что мир гораздо больше егоалхимической лаборатории.

Я шла рядом с Семёном. Томасом. Мой сын… мой взрослый, незнакомый сын. Ондвигался странно — не так, как обычный человек. Его походка быларасчетливой, экономной, словно он взвешивал каждый миллиметр почвы подсапогом.

— Сёма, ты как? — я коснулась его рукава.

Он вздрогнул. Повернул ко мне лицо, и в лунном свете я увидела, как в его глазахотразилась не тоска, а какая-то пугающая, холодная концентрация.

— Я чувствую их, мам, — тихо сказал он. — Не людей. Железо. У них арбалетныеболты с закаленными наконечниками. И у Доминика в руках — стальной крест спотайным лезвием.