Я вылила содержимое склянки в кадку с какой-то чахлой пальмой в углу.

— Ну уж нет, господа, — я вытерла руки о край простыни. — Теперь в этом теле живу я. А я привыкла бороться за свою жизнь.

Я легла обратно, чувствуя, как новое, молодое тело требует сна. Где-то там, за этими каменными стенами, под этим чужим небом, были Прохор и Семен. Я знала это каждой клеткой. Пять лет назад они ушли в синюю воронку, и если судьба забросила меня сюда, значит, Прохор уже проторил дорогу.

« Прош… — я закрыла глаза. — Слышишь меня? Я здесь. Я нашла тебя. Осталось только дотянуться».

За окном завывал ветер, царапая ветками старых деревьев по стеклу, но мне не было страшно. Впервые за пять лет я не была заперта в белой палате. Я была свободна. И у меня было то, чего не было у этого мира — знания будущего и воля женщины, которой больше нечего терять.

Первая битва была выиграна. Но война за мою семью только начиналась. И если ради этого мне придется вскрыть этот мир, как гнойный абсцесс, — я сделаю это без колебаний.

Засыпая, я увидела перед глазами его лицо — сосредоточенное, в хирургической маске, и глаза, в которых всегда светилась жизнь.

— Жди меня, — прошептала я тьме. — Я иду.

Глава 2

Солнце в Эдельгарде не ласкало — оно пробивалось сквозь узкие, похожие на бойницы окна замка д’Орсе холодными, пыльными иглами. Я открыла глаза и впервые за пять лет не почувствовала в голове ваты. Мысли были острыми, как свежезаточенный инструмент.

Отсутствие яда в крови творило чудеса. Мое новое, двадцатипятилетнее сердце билось ровно, без той чечетки, которую навязывала ему наперстянка. Я приподнялась на локтях, разглядывая свою спальню при дневном свете. Роскошь здесь была тяжелой и давящей: стены, затянутые темно-синим гобеленом с изображением сцен охоты, где гончие рвали плоть оленя; массивный шкаф с резными химерами на дверцах; и этот запах — застарелый дух воска, сырости и дорогих, приторных благовоний, которыми маркиз пытался заглушить запах собственного увядания.

Я откинула тяжелое одеяло и встала. Босые ступни коснулись холодного камня, и по телу пробежала волна бодрости. В зеркале я снова увидела Каталинабель. Золотые волосы путались на плечах, белая сорочка подчеркивала изящные изгибы. Красивая. Но в зеркале была не только она. В глубине зрачков мерцала сорокапятилетняя Клара, которая в Москве вытягивала людей из глубочайших депрессий. Там, в прошлой жизни, я учила пациентов брать ответственность за каждый свой вдох. Пора было последовать собственному совету.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату бочком проскользнула Марта. Увидев меня стоящей у окна, она едва не выронила стопку свежих простыней.

— Госпожа? Вы… вы встали? Ох, Пресветлый, вам же нельзя! Маркиз велел, чтобы вы лежали до прихода лекаря!

Я повернулась к ней. Марта была совсем юной, не старше восемнадцати, с веснушками, рассыпанными по переносице, и вечным испугом в глазах. Над её головой я видела ауру нежно-лимонного цвета — цвет преданности, смешанной с животным страхом.

— Марта, — мой голос прозвучал спокойно, но в нем лязгнула сталь, которой раньше у этой девочки не было. — Открой окна. В этой комнате пахнет склепом. И приготовь мне платье. Не то серое, в котором я похожа на побитую моль, а синее, с высокой талией.

— Но госпожа… — Марта замялась, комкая в руках простыню. — Мадам Агнесса сказала, что вам нужно принять капли и оставаться в тени. Она говорит, солнце вредит вашей крови.

— Солнце вредит только плесени, Марта. А я — не гриб на стене. Открывай.

Девчонка вздрогнула и кинулась к окнам. Тяжелые засовы поддались не сразу, но когда створки распахнулись, в комнату ворвался свежий ветер, пахнущий хвоей и свободой. Я глубоко вздохнула. Это был вкус жизни, которой меня лишили в клинике.

Шнуровка корсета оказалась тем еще испытанием. Марта дрожащими пальцами затягивала ленты, а я рассматривала себя в зеркале, привыкая к весу тяжелой юбки. Каждое движение отдавалось в мышцах забытой гибкостью.

— Расскажи мне, Марта, — я старалась говорить непринужденно, пока она расчесывала мои волосы. — Что говорят в замке? О чем шепчутся слуги на кухне?

— Ох, госпожа, о чем только не болтают… — Марта запнулась, поймав мой взгляд в зеркале. — Говорят, что вы вчера дали отпор маркизу. Мадам Агнесса была сама не своя, всё утро кричала на поварят. Говорят, вы… изменились. Будто вас подменили в тот час, когда сердце ваше замерло.

— Люди всегда боятся того, чего не понимают, — я слегка улыбнулась. — Что еще? Какие вести из столицы? Или от наших соседей?

Марта замялась, но любопытство и желание угодить новой, пугающей хозяйке взяли верх.

— Поговаривают, на севере неспокойно. Орден Чистоты сжигает всё больше книг. Но люди всё равно едут в баронство Шталь. Там… там творятся странные дела, госпожа.

У меня внутри всё натянулось, как струна.— Баронство Шталь? — я заставила себя сохранить маску безразличия. — И чем же оно знаменито?

— Тамошним хозяином. Его называют «Бароном-Мясником». Говорят, он лечит людей железом и огнем. Сама кухарка рассказывала, будто он вспорол живот одному фермеру, вытащил оттуда злую опухоль, а потом зашил кожу шелковой нитью. И фермер выжил! Молится на барона теперь. Церковники в ярости, называют это чернокнижием, но сам Король запретил их трогать. Барон Генри фон Шталь пять лет назад спас наследного принца, когда тот истекал кровью после охоты.

Пять лет. Пять чертовых лет он здесь.Сердце кольнуло — не от яда, а от острой, пронзительной нежности и боли. Генри. Мой Прохор, хирург от Бога, не смог просто пасти овец. Он остался собой даже в этом варварском мире.

— Барон фон Шталь… — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно звучало солидно, твердо. — Должно быть, он очень одинокий человек, раз занимается такими делами.

— О нем разное говорят, — Марта понизила голос до шепота. — Будто он ищет кого-то. Спрашивает у всех странников о женщине с золотыми волосами, которая знает «тайные слова сердца». Но ведь это просто сказки, верно?

Я не ответила. Ком в горле мешал дышать. Я заставила себя встать и выйти из спальни. Мне нужно было остыть, иначе я выдала бы себя перед первым же встречным.

Замок д’Орсе был типичным порождением своего времени — холодным, мрачным и функциональным. Коридоры, выложенные серым камнем, освещались редкими факелами, чья копоть осела на сводах. На повороте к лестнице я столкнулась с мадам Агнессой.

Экономка была женщиной лет пятидесяти, сухой и прямой, как палка, которую проглотила в детстве. Её платье было застегнуто на все пуговицы, а связка ключей на поясе звенела при каждом шаге, словно кандалы. Её аура была цвета застоявшегося болота — зависть, приправленная фанатичной преданностью маркизу.

— Маркиза? — она замерла, её тонкие брови поползли вверх. — Куда вы направляетесь? Лекарь будет через час. Вам предписан покой. Вы не выпили свои капли.

Я остановилась в шаге от неё. Я была выше этой женщины, и сейчас, в этом молодом теле, я ощущала свое превосходство почти физически.

— Мадам Агнесса, — я сделала паузу, давая тишине надавить на неё. — Я направляюсь в библиотеку. И если я еще раз услышу в своем доме слово «предписано», адресованное мне, вы отправитесь проверять предписания для кухонных девок. Вы меня поняли?

Агнесса побледнела. Её губы сжались в узкую щелку.— Маркиз будет недоволен… — начала она, но я перебила её, сделав шаг вперед, в её личное пространство.

— Маркиз недоволен тем, что в углах этой галереи скопилась пыль. Посмотрите, — я провела пальцем по выступу стены и продемонстрировала ей серый налет. — Займитесь делом, Агнесса. Мое здоровье теперь — моя забота.

Я прошла мимо неё, чувствуя на спине её ненавидящий взгляд. Но мне было плевать. Психиатрическая клиника научила меня одной важной вещи: если ты даешь слабину перед надзирателем, ты проиграл.

Библиотека встретила меня запахом старого пергамента и пыли. Огромные стеллажи уходили под самый потолок. Маркиз Филипп любил книги, но любил их как коллекционер, а не как читатель. Я лихорадочно искала карты и медицинские трактаты.