— Мы — безумная пара, ты забыл? — она слабо улыбнулась. — Кардиохирург и парапсихолог. Мы всегда работали там, где другие пасовали.

Я смотрел на неё — на свою жену в чужом, прекрасном теле — и понимал, что ради неё я готов снова стать Прохором. Человеком, который верит в невозможное.

Я притянул её к себе для долгого, настоящего поцелуя. В нем был вкус полыни, соли наших слез и обещание того, что мы больше не потеряемся. Наши новые тела резонировали друг с другом, создавая ту самую искру, которая когда-то зажглась в московском мединституте двадцать лет назад.

— Cor meum, — прошептал я в её губы.

— Навсегда, — ответила она.

В эту ночь в замке д’Орсе двое теней из будущего заключили союз, который должен был изменить историю Эдельгарда. Мы еще не знали, что маркиз Филипп уже отдал приказ своим шпионам, но в ту минуту нам было всё равно. Мы были вместе. А значит, аритмия этого мира наконец-то встретила своих врачей.

— Иди к себе, — я заставил себя отпустить её. — Если нас найдут здесь вместе, всё закончится, не успев начаться.

— До утра, доктор, — она коснулась моей ладони напоследок и скользнула к двери.

Я смотрел, как за ней закрывается тяжелое дерево, и чувствовал, что мой сейф больше не пуст. В нем снова было сердце. И на этот раз оно было заряжено на победу.

Глава 12

Утро в замке д’Орсе не принесло облегчения, оно лишь прочертило четкую границу между ночным безумием и ледяной реальностью. Я проснулась от резкого звука колокола, созывающего слуг на молитву. Солнце, холодное и бесстрастное, вытянуло свои длинные пальцы сквозь узкие окна, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе моей спальни.

Вчерашняя ночь казалась сном, если бы не саднящее чувство в груди и запах полыни, который, казалось, въелся в мою кожу. Прохор был здесь. Он был настоящим. Но осознание этого приносило не только радость, но и сосущий под ложечкой страх. Мы больше не были двумя врачами в уютной Москве. Мы были двумя заговорщиками в логове старого паука.

Я вспомнила остекленевший, ядовитый взгляд Филиппа в конце ночи. Его слова о «Проше» и Ордене Чистоты. Мой щит погрузил его в сон, но надолго ли?

— Госпожа, пора вставать, — Марта вошла тихо, её лицо было серым от недосыпа. — Барон фон Шталь уже в соляной зале. Он велел передать, что «обход не ждет опоздавших».

Я едва не усмехнулась. Даже в другом мире, под другим именем, Прохор оставался верен своему расписанию.

— Помоги мне, Марта. Самое простое платье. И вели подать завтрак барону и его помощнику в малую столовую.

Пока Марта возилась со шнуровкой, я смотрела в зеркало. Молодое лицо Каталинабель сегодня выглядело сосредоточенным. В глазах больше не было той жертвенной кротости, которая делала эту девушку идеальной добычей для маркиза. Теперь там горела сталь. Я знала: сегодня решится наша судьба.

Я нашла Генри в соляной зале. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Его широкий разворот плеч и жесткая посадка головы выдавали крайнее напряжение. Ганс в углу чистил какой-то инструмент, старательно делая вид, что его здесь нет.

— Доброе утро, барон, — сказала я, останавливаясь в дверях.

Он обернулся. В его глазах на мгновение вспыхнуло то самое «моё» тепло, но он тут же погасил его, снова надев маску Генри фон Шталя.

— Маркиза. Надеюсь, вы отдохнули, потому что сегодня нам предстоит много работы.

Он подошел ближе, и я почувствовала, как между нами искрит пространство. На людях мы должны были играть свои роли, но ауры не лгали. Его стальной купол вибрировал, отзываясь на моё присутствие.

— Состояние вашего мужа хуже, чем я предполагал при первичном осмотре, — громко произнес он для Ганса и Агнессы, которая как раз входила в залу с подносом. — Пункция дала временное облегчение, но причина не в простом застое. У маркиза абсцесс в нижней доле правого легкого. Гнойный мешок, который в любой момент может прорваться внутрь.

Я похолодела. Абсцесс легкого в мире без антибиотиков и рентгена — это смертный приговор.

— И каков ваш вердикт? — я подошла к столу, на котором Генри уже разложил свои ланцеты.

— Единственный способ спасти его — вскрыть грудную клетку и удалить очаг, — Генри посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде был скрытый вопрос: «Сможем ли мы?». — Это риск. Огромный. Но если мы этого не сделаем, через два дня вы станете вдовой.

Я видела, как в дверях замерла Агнесса. Её ключи на поясе мелко задрожали.

— Вскрыть грудь? — прошептала она, крестясь. — Живому человеку? Барон, это же… это невозможно! Тело — сосуд души!

— Если этот сосуд полон гноя, душа в нем задохнется, — отрезал Генри, не поворачивая головы. — Ганс, подготовь мой большой набор. И найди в замке самую крепкую водку. Мне нужно много огня и спирта.

Я жестом велела Агнессе выйти. Когда тяжелые двери залы закрылись, и мы остались втроем — я, Генри и его молчаливый Ганс — маски были сброшены.

— Прохор, ты с ума сошел? — я подошла к нему вплотную. — У тебя нет ИВЛ. У тебя нет возможности остановить коллапс легкого, когда ты вскроешь плевру. Он умрет на столе от пневмоторакса!

Генри схватил меня за локти. Его лицо было совсем близко, я видела каждую мелкую морщинку у его глаз.

— У меня нет ИВЛ, Клара. Но у меня есть ты. Твой дар — это не просто картинки ауры. Ты можешь контролировать биологические процессы, ты сама это сказала. Ты должна «держать» его легкое. Не давать ему схлопнуться. Ты должна стать моим аппаратом жизнеобеспечения.

Я задохнулась от масштаба задачи.— Я никогда не делала ничего подобного в таких объемах!

— А я никогда не оперировал легкое кустарными зажимами, — его голос был жестким, как скальпель. — Но у нас нет выбора. Филипп услышал нас вчера. Он подозревает. Если он выживет «обычным» способом, он сдаст нас инквизиции в ту же секунду, как сможет говорить. Но если мы проведем операцию, если мы сделаем его зависимым от нашего ухода… Мы станем для него богами.

Я поняла его план. Это была хирургическая дипломатия.

— Нам нужно, чтобы он жил, — продолжал Генри, понизив голос до шепота. — Он — твой юридический щит. Пока он жив, ты маркиза д’Орсе, хозяйка этих земель. Мой статус барона подтвержден Королем, но я здесь чужак. Если Филипп умрет сейчас, замок наводнят его родственники и Орден. Они разорвут нас.

— Значит, мы оперируем, — я кивнула, чувствуя, как внутри собирается холодная, расчетливая сила. — Я буду держать его. Я буду чувствовать каждый его вдох.

— Хорошо. Тогда слушай…

Следующий час мы провели в обсуждении деталей. Прохор рисовал на грифельной доске схему разреза. Он объяснял Гансу, как тот должен ассистировать с расширителями. Ганс слушал, кивая, и я видела, что этот человек прошел с Генри не одну такую «бойню».

Для всех это выглядело бы как магический ритуал, но для нас это был консилиум.

— Нам нужно золото, — внезапно сказал Генри. — Тонкая золотая проволока. Я видел её в лаборатории маркиза. Она послужит лучше, чем шелк, для сшивания тканей, которые постоянно находятся в движении.

— Я достану её, — ответила я. — И я подготовлю Филиппа. Он должен верить, что это единственный путь к его «бессмертию».

Я пошла в покои мужа. Там пахло болезнью и страхом. Филипп лежал, уставившись в потолок. Увидев меня, он попытался оскалиться.

— Пришла… моя верная жена… Вместе со своим «бароном»…

— Хватит, Филипп, — я села рядом, не давая ему начать атаку. — Барон фон Шталь поставил диагноз. У вас внутри гниль. Она пожирает ваше дыхание. Либо завтра вы ложитесь под его нож, либо к концу недели вы будете кормить червей.

Филипп дернулся, в его глазах вспыхнул первобытный ужас.— Нож? Он хочет… резать меня?

— Он хочет вырезать вашу смерть, — я наклонилась к нему, используя свой дар, чтобы внушить ему покой, смешанный с фанатичной верой. — Вы ведь хотели секрет вечной жизни? Это он. Очищение плоти от скверны. Барон сделает то, что не под силу ни одному магистру в Эдельгарде. Вы станете первым человеком, который пережил вскрытие груди. Это и есть начало вашего пути к бессмертию.