— Теперь фиксация, — я поднялась, вытирая руки платком. — Ганс, шины. Ипроследите, чтобы он не вставал три дня. Будет ехать в телеге спровиантом.

Солдаты смотрели на меня с немым восторгом. Маленькая маркиза не только не упалав обморок от вида крови и кости, но и командовала бароном-мясником. Бертран,бледный и потный, едва слышно выдохнул: «Спасибо, госпожа».

Генри прошел мимо меня, задев своим плечом моё. Это было почти незаметно, но япочувствовала тепло его тела и короткий импульс гордости, который он мнепослал. «Умница, Клара», — прочитала я в его мимолетном взгляде.

К вечеру мы достигли деревни под названием Нижний Лог. Это было унылое место:покосившиеся хижины, запах кизяка и серое небо, которое, казалось, лежалопрямо на крышах. Но именно здесь мой «радар» внезапно взбесился.

Томас был здесь. Совсем недавно. Его след пульсировал в воздухе, какнезаживающая рана.

Нам отвели лучший дом — если так можно было назвать постройку, где потолок непротекал только в одной комнате. Филиппа устроили в постели, и он тут жепотребовал свои капли. Агнесса засуетилась вокруг него, а я получилавозможность выйти на воздух под предлогом сбора целебных трав.

— Марта, останься с маркизом, — велела я служанке. — Я прогуляюсь до окраины.

Генри уже ждал меня у колодца, делая вид, что осматривает копыто коня. Гансстоял неподалеку, закрывая нас от взглядов охраны.

— Ты чувствуешь его? — быстро спросил Генри, когда я подошла.

— Он был здесь, Прош. Буквально несколько дней назад. Его вели на север, кперевалу.

— Ганс слышал от местных, что неделю назад здесь проходил отряд братьев измонастыря Святого Луки. Они вели «блаженного». Говорят, он исцелилместного кузнеца от горячки, просто дав ему выпить чистой воды.

Я замерла. Это был почерк Семёна. Он всегда был помешан на экологии ифильтрации, даже в нашем мире.

Мы пошли по узкой улочке деревни. Мой дар тянул меня к небольшому сараю наокраине, где, судя по всему, останавливались паломники. Внутри пахлостарой соломой и сыростью. Я начала обшаривать углы, ведомая интуицией.

— Здесь, — я опустилась на колени у стены.

Между щелями в полу что-то тускло блеснуло. Я вытащила небольшой предмет,покрытый слоем пыли. Очистила его краем рукава.

Это был компас. Но не обычный. Корпус был выточен из простого дерева, а внутривместо магнитной стрелки на иголке балансировал кусочек намагниченного гвоздя,закрепленный на восковом круге. На крышке был выцарапан крошечный, едва заметныйсимвол — буква «S», переходящая в «Т».

Семён. Томас.

Мои руки задрожали. Я прижала этот грубый, самодельный прибор к груди.

— Он жив, Генри. Смотри. Он не просто выживает, он творит. Он делает то, чему тыего учил — ищет путь.

Генри взял компас, его пальцы коснулись деревянной поверхности с такойнежностью, словно это была кожа нашего сына. Он молчал, но я видела,как ходят желваки на его скулах. Пять лет. Пять лет наш мальчик строилприборы из мусора в холодном монастыре, надеясь когда-нибудь найти дорогуназад.

— Стрелка указывает на север, — глухо сказал Генри. — Туда, куда ведут всеследы. В монастырь Святого Луки.

— Мы заберем его, Прош. Клянусь тебе.

— Заберем, — он спрятал компас в карман своего камзола. — Но Филипп начинаетнервничать. Он чувствует, что мы ищем что-то, кроме его «святых источников».Нам нужно быть вдвое осторожнее. Агнесса следит за каждым твоим шагом, Клара.Она написала настоятелю, я уверен в этом.

— Пусть пишет, — я выпрямилась, чувствуя, как внутри разгорается холодная,материнская ярость. — В монастыре Святого Луки они ждут пророка. Адождутся разгневанного хирурга и мать, которой больше нечего терять.

Мы вернулись к дому маркиза, когда уже совсем стемнело. Я шла, чувствуя тяжестькомпаса в кармане Генри — это была наша первая реальная победа.

Перед тем как войти в карету на следующий день, я обернулась на север. Горы ужебыли видны — серые, зазубренные пики, вонзающиеся в тучи. Там был наш сын. Тамбыла наша прошлая жизнь, превратившаяся в легенду.

— Едем, — сказала я Гансу, который помогал мне подняться.

Колеса снова заскрипели. Но теперь этот звук больше не пугал меня. Это был ритмнашего приближения. Мы шли за своим. И горе тому, кто попытается встать на путиу семьи, которая вернулась с того света.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Поздно вечером, когда караван остановился в лесу, Бертран — тот самыйсолдат с переломом — подозвал Генри и шепнул: «Барон, берегите маркизу. Яслышал, как люди из Ордена говорили, что в монастыре готовят костер для„золотой ведьмы“, которая похитила душу маркиза». Генри понимает: ихзаманивают в ловушку, используя Томаса как наживку. Но разворачиваться ужепоздно.

Глава 20

Моё тело за пять лет в Эдельгарде привыкло к седлу, как к операционному креслу,но этот поход выматывал иначе. Холодный северный ветер резал лицо, напоминая,что здесь, у подножия Серых гор, законы жизни диктует не биология, а суроваяприрода и фанатичная вера.

Я ехал впереди кареты, чувствуя спиной каждый оборот её колес. Там, залакированными дверцами с гербом д’Орсе, сидела женщина, которая быласмыслом моей жизни в двух мирах. И там же медленно гнил старик, которого я былобязан спасать.

Ирония судьбы: я, кардиохирург, потративший десятилетия на борьбу за каждый ударсердца, теперь работал «техническим персоналом» у смерти, поддерживая жизнь вчеловеке, который удерживал мою Клару в заложницах.

— Барон, придержите коня, — Ганс поравнялся со мной, его лицо былососредоточенным. — Посмотрите на замыкающих.

Я обернулся, щурясь от колючей измороси. Наш конвой растянулся по раскисшейдороге. Солдаты выглядели подавленными. Это не была обычная дорожнаяусталость. Бертран, которому Каталина вправила ногу, сидел в повозке,бледный, но живой. А вот ехавший рядом с ним сэр Ульрих — родовитый рыцарьиз свиты маркиза — едва держался в седле.

Ульрих был классическим представителем местной аристократии: заносчивый,пропахший вином и уверенностью в своей безнаказанности. Сейчас же егошлем болтался на луке седла, а лицо приобрело странный, восковой оттенок.

— Остановить колонну! — рявкнул я.

Мой голос, привыкший отдавать команды в операционной, не терпел возражений.Карета маркиза остановилась с противным скрипом. Я спрыгнул на землю,чувствуя, как сапоги погружаются в ледяную жижу.

— Шталь, что случилось? — из окна кареты высунулось лицо Филиппа. Он выгляделкак ожившее пособие по геронтологии, но в глазах всё еще плескался яд. —Почему мы стоим? Я хочу добраться до тепла до темноты!

— Если вы хотите добраться до тепла живым, маркиз, закройте рот и дайте мнеработать, — бросил я, не оборачиваясь.

Я подошел к Ульриху. Рыцарь попытался что-то сказать, но из его горла вырвалсялишь сухой, лающий кашель. Я сорвал с него кожаную перчатку и прижал пальцы кзапястью.

Пульс частил, как швейная машинка. Кожа была сухой и горячей, словно под нейгорел торфяник.

— Ганс, саквояж. И вели всем отойти на пять шагов. Живо!

Пока Ганс оттеснял любопытных солдат, я расстегнул ворот стеганого поддоспешникаУльриха. В нос ударил специфический запах — приторно-сладкий, с нотками гниющихяблок. Ацетон. Кетоацидоз? Нет, слишком резко для диабета.

Я оттянул веко рыцаря. Склеры были покрыты сетью мелких лопнувших сосудов. Вдольлинии роста волос я заметил едва различимую сыпь — крошечные багровые точки.

— Проклятье, — прошептал я.

Это не была обычная простуда. Это была «Пятнистая лихорадка», о которой я читалв старинных архивах Штальграда, считая её местной легендой. В Эдельгарде еёназывали «Дыханием Ворона». Инфекция, которая выкашивала целые деревни занеделю.

— Барон, что с ним? — Каталина вышла из кареты, проигнорировав вопль Агнессы:«Госпожа, не смейте, там грязь!».

Она подошла ко мне, и я увидел, как её глаза расширились. Она тожепочувствовала. Её дар парапсихолога среагировал на болезнь раньше,чем я успел поставить окончательный диагноз. Над Ульрихом висело тяжелое,липкое облако темно-фиолетового цвета — цвет системного воспаления.