Девчонка всхлипнула, глядя на меня с суеверным восторгом. Для неё я в этотмомент была не просто маркизой. Я была ведьмой, которая знает еёсокровенные желания.

— Хочу… — прошептала она.

— Тогда запомни: барон — мой гость и лекарь моего мужа. Всё, что происходитмежду нами — это тайна исцеления. Ты поняла?

— Поняла, госпожа Каталинабель. Клянусь, я буду нема как камень!

Я вышла из прачечной, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота. Моя«молодая» внешность давала мне преимущество, но только мой «старый» опытпозволил мне не превратить эту случайность в катастрофу.

По пути в свои покои я столкнулась с мадам Агнессой. Она стояла у окна,перебирая четки, и в её взгляде, брошенном на меня, было стольконевысказанного подозрения, что мне захотелось умыться.

— Маркиза, — она склонила голову. — Марта выглядит расстроенной. Она опятьразбила посуду? Вы слишком добры к ней.

— Она просто впечатлительна, Агнесса, — ответила я, проходя мимо. — Увидела мышьв коридоре и лишилась чувств. Нам всем сейчас нелегко под присмотром Ордена, ненаходите?

Экономка промолчала, но её аура полыхнула темно-красным — цветом затаеннойзлобы. Она не верила мне. Но у неё не было доказательств. Пока.

Я заперлась в своей комнате и подошла к зеркалу. Каталинабель смотрела на меняогромными, сияющими глазами.

— Нам нужно спешить, Генри, — прошептала я своему отражению. — Мы ходим по краюбритвы. Одно неверное движение Марты, один лишний взгляд Агнессы — и насраздавит эта машина веры.

Я коснулась своих губ, еще хранивших тепло поцелуя Прохора. В этом мире, где залюбовь платили жизнью, наш союз был самым опасным из всех возможных. Но именноон давал мне силы не сломаться.

Вечером Ганс передал мне записку от Генри, спрятанную в корзине с чистымибинтами: «Инструменты спрятаны в двойном дне саквояжа. Печати на дверях —только для отвода глаз. Я начну давать Филиппу раствор завтра. Будь готова к еговнезапному „просветлению“».

Я сожгла записку в пламени свечи. Начинался второй акт нашей пьесы. И на этотраз зрителями были не только слуги, но и сама Инквизиция.

-------------------------------------------------------------------------------------------

Поздним вечером, когда замок погрузился в тревожный сон, Каталина слышитза дверью своей спальни не шаги, а странное, ритмичное постукивание трости.Филипп? Но он не мог встать! Или в замке появился кто-то, кто имитируетпоходку маркиза, чтобы выманить её наружу?

Глава 18

Звук был сухим и костяным, словно кто-то размеренно выстукивал ритм по каменнымплитам старой тростью. Тук... тук... тук... В пустом ночном коридоре, гдекаждый вздох отражался от сводов, этот стук казался неестественно громким.

Я замерла в своей постели, прижав ладонь к груди. Сердце Каталинабель, всё ещене привыкшее к встряскам, частило, как пойманная птица. Это не мог бытьФилипп. Даже после гениальной операции Генри, маркиз должен был лежатьпластом, опутанный дренажами и маковыми снами. Но этот звук... я узнала быего из тысячи. Именно так Филипп д’Орсе мерил шагами залу, когда замышлялочередную алхимическую пакость.

Я накинула шаль, чувствуя, как холодный воздух облизывает босые ступни. Свеча вмоей руке дрожала, отбрасывая на стены уродливые, ломаные тени.

Дверь спальни поддалась с тихим стоном. Коридор был пуст. Длинная анфиладагостевого крыла тонула в чернильной мгле, прорезаемой лишь слабымиотблесками луны сквозь узкие окна-бойницы.

— Филипп? — прошептала я, и мой голос показался мне чужим.

Ответа не последовало, но стук повторился. Теперь он доносился со сторонысеверной галереи, ведущей к библиотеке.

Я пошла на звук, стараясь не дышать. Мой дар парапсихолога, обычнопредупреждающий об опасности липким холодком в затылке, сейчас велсебя странно. Вместо страха я чувствовала… зов. Глубокую, вибрирующую тоску,которая тянула меня вперед, словно невидимая нить, привязанная к самомусолнечному сплетению.

Галерея встретила меня запахом озона и старого снега. Это было невозможно — надворе стояла осень, на улице грязь и дождь, а воздух здесь был пропитан зимней стужей, и это был не просто холод — это было «дыхание гор» На серединекоридора стук прекратился.

Я подняла свечу выше. У окна, выходящего на северную сторону, стояла фигура.Высокий силуэт в светлых одеждах, который казался почти прозрачным в лунномсвете.

— Семён? — сердце пропустило удар, а затем зашлось в сумасшедшем восторге.

Фигура медленно обернулась. Это было лицо моего сына. Томаса. Но это не был тотмальчик, которого я помнила. Ему было двадцать пять — мой ровесник в этом мире.Его лицо было бледным, осунувшимся, обрамленным длинными волосами, а на плечахлежал тяжелый монастырский плащ.

Он не произнес ни слова. Он просто протянул ко мне руку, и в этот миг реальностьвокруг меня начала плавиться.

Синяя воронка.

Она не была пугающей, как в день аварии. Теперь она пульсировала мягким,индиговым светом прямо посреди галереи. Сквозь неё я увидела горы —острые, как зубы дракона, уходящие вершинами в вечные тучи. Я услышалаколокольный звон, тяжелый и размеренный, от которого вибрировали кости. Ихолод. Невыносимый, пробирающий до самой души холод монастырских келий.

«Мама… мне холодно…» — этот шепот прозвучал не в ушах, а в моей голове, разрываяеё на части.

Я рванулась вперед, пытаясь схватить его за руку, но пальцы прошли сквозьледяной туман. Видение вспыхнуло и погасло, оставив меня одну в темнойгалерее. Свеча в моей руке погасла, и только запах ладана и замерзшей хвоинапоминал о том, что это не был просто сон.

— Клара!

Сильные руки подхватили меня, когда я начала оседать на пол. Запах полыни, сталии надежности. Прохор.

— Что ты здесь делаешь? — он прижал меня к себе, его дыхание было горячим намоем виске. — Я услышал, как ты вышла. Что случилось?

Я вцепилась в его рубашку, меня трясло крупной дрожью. — Он здесь, Генри. Семён…Томас. Он звал меня.

Я быстро, захлебываясь словами, рассказала ему о видении. О горах, о звоне, оего глазах. Прохор слушал молча, и я чувствовала, как его тело напрягаетсяпод моими руками. Он больше не был скептиком-хирургом. В этом мире оннаучился верить моей интуиции так же, как своему скальпелю.

— Монастырь Святого Луки, — глухо произнес он. — Это на самом Севере, в Серыхгорах. Почти на границе с пустошами. Если он там, значит, его жизнь — этобесконечное послушание и холод. Теперь понятно, почему бродяга с татуировкойговорил о нем с таким трепетом.

— Нам нужно ехать, — я подняла голову, заглядывая в его свинцовые глаза. — Прямосейчас. Я чувствую, как его время утекает.

— Мы не можем уехать «прямо сейчас», — Генри осторожно взял меня за лицо,согревая мои щеки ладонями. — Инспекторы Ордена Чистоты следят за каждымиворотами. Если мы исчезнем, за нами отправят погоню. Нам нужен повод. Легальныйи неоспоримый.

Я посмотрела в сторону покоев Филиппа. План родился в моей голове мгновенно,кристально ясный и беспощадный.

— Филипп станет этим поводом.

Утром замок проснулся от моих громких распоряжений. Я велела открыть все ставни,хотя дождь продолжал сечь камни стен. В спальне маркиза я появилась раньше, чеммадам Агнесса успела принести ему утренний отвар.

Филипп выглядел жалким. Операция спасла его легкие, но его душа, этот привыкшийпаразитировать дух, был в смятении. Он смотрел на меня с подозрением, в которомсквозила животная жажда жизни.

— Вы сегодня… сияете, Каталина, — прохрипел он, когда я подошла к его постели. —Словно… испили из источника молодости.

Я села на край кровати. Я больше не боялась его «щупалец». Я выстроила вокругсебя такую плотную стену света, что Филипп непроизвольно отшатнулся.

— Я видела видение, Филипп, — я понизила голос до доверительного шепота. — Этобыл знак. Для вас.

Его глаза жадно расширились. Алхимик внутри него всегда искал знамений.

— Знак? О чем ты…