Я схватился за край стола, чтобы не упасть. Это не был холод монастыря. Это былотепло. Знакомое, забытое, невыносимо родное тепло. Словно кто-то невидимыйкоснулся моего плеча, и по телу пробежал ток.

«Семён…»

Голос не был звуком. Это был импульс прямо в кору головного мозга. Мамин голос.Но не тот, слабый и испуганный, который я слышал в момент аварии. Этот голосбыл сильным, властным и полным… любви.

— Томас? Что с тобой? — Малахия подозрительно прищурился, протягивая руку кмоему плечу.

Я отшатнулся. — Свет… слишком яркий свет, — соврал я, зажмуриваясь. — Видение,аббат.

— И что ты видишь? — старик подался вперед, жадно ловя каждое слово.

Я почувствовал, как по лицу ползет странная, почти безумная улыбка. Они здесь. Яне знал как. Я не знал, в каких они телах. Но я знал одно: хирург и парапсихологдобрались до этого забытого богом ущелья. Они пришли за мной.

— Я вижу… возмездие, — прошептал я, глядя в пустые глаза аббата. — Я вижу, каксталь встречается с верой. И я вижу, что ваши стены скоро станут слишкомтесными, Малахия.

— Ты бредишь, — аббат нахмурился и сделал знак стражникам у двери. — Закройтеего. И не давайте еды до вечера. Пусть его дух очистится через голод.

Засов лязгнул, отсекая меня от мира. Но мне было плевать.

Я подошел к окну и прижался лбом к ледяной решетке. Там, далеко внизу, у краяущелья, я видел огни факелов. Крошечные, дрожащие огоньки, пробивающиесясквозь туман и лихорадку.

Я знал, что один из этих огней — папа. Со своим скальпелем и своим невыносимымупрямством. А второй — мама. Которая видит меня даже сквозь эти метры камня.

— Я здесь, — прошептал я в темноту. — Я ждал вас пять лет. Пожалуйста…поторопитесь. Потому что лед здесь действительно начинает трескаться.

Я сел на пол и начал чертить на пыльных досках не схему мельницы. Я началчертить план монастыря. Выходы, входы, посты охраны.

Блаженный Томас умер в эту секунду. В келье снова был Семён — сын своего отца.Профессионал. И я собирался устроить этим монахам такое «откровение», которогоони не забудут до конца своих дней.

Где-то внизу, в карантинных пещерах, Каталина внезапно остановилась и прижаларуку к сердцу. Она услышала.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------

Томас замечает, что под его дверью разливается тонкая струйка воды. Ноэто не его фильтрованная вода. Она черная и пахнет нефтью. Монахи начали своиопыты с «греческим огнем», не дожидаясь его помощи. Если он не выберетсязавтра, монастырь может взлететь на воздух вместе со всеми узниками.

Глава 22

Пещеры пахли сырой землей, страхом и дегтем. Здесь, у самого подножия скалы, накоторой высился монастырь Святого Луки, время словно замерзло, превратившись влипкий, холодный конденсат, стекающий по стенам. Нас заперли в карантинныхгротах — каменных мешках, отгороженных от мира коваными решетками ифакелами караульных.

Орден Чистоты не делал различий между баронами и конюхами. Для них мы все были«меченными вороном».

Я сидела на расстеленном плаще, привалившись спиной к неровному выступу скалы.Каждое движение давалось с трудом — мой дар гудел, как потревоженный улей.После той ночной вспышки, когда я почувствовала Семёна, внутри меня открылсяканал, который я не могла закрыть. Я слышала его. Не слова, а ритм его мыслей —четкий, математический, лихорадочно-быстрый. Он был там, наверху. Совсем рядом.И в то же время — бесконечно далеко.

— Выпей, Клара. Это настойка хины. Горькая, как совесть инквизитора, но онаудержит твою температуру, — Генри опустился рядом на корточки.

Он выглядел пугающе. Его рубашка была заляпана дегтем и кровью — он только чтозакончил обход раненых и больных солдат в соседнем гроте. Сэр Ульрих умер часназад, и Генри лично выносил тело к провалу, который монахи использовали какморг. Его лицо осунулось, в глазах застыла холодная решимость хирурга,который идет на безнадежную операцию.

— Как Бертран? — я сделала глоток из фляги, поморщившись от горечи.

— Крепкий парень. Лихорадка его треплет, но сердце держит ритм. А вот Филипп… —Генри бросил короткий взгляд в глубь пещеры, где за тяжелой занавесью измешковины обустроили подобие покоев для маркиза. — Филипп боится. Атрусливый паразит — это самый опасный зверь. Он ведет переговоры сАгнессой.

Я кивнула. Я видела это через ткань занавески — их ауры сплетались в уродливыйузел. Грязно-красный цвет Филиппа и пепельный — экономки. Они шептались.Агнесса убеждала его, что «золотая ведьма» привела заразу, чтобы известимужа и сбежать с лекарем.

— Нам нужно выбраться отсюда до того, как они решат нас «очистить», — Генрикоснулся моей руки. Его пальцы были ледяными. — Я чувствую, как вокруг насстягивается петля.

Тишину пещеры разорвал резкий, лязгающий звук. Решетка входа поползла вверх. Впроеме, залитом неестественно ярким светом факелов, возникла фигура.

Это не был монах. На нем была серая суконная ряса с вышитым на груди белым оком— знаком следователей Ордена Чистоты. Брат Доминик. Он шел медленно, его шагине производили шума, а лицо, гладкое и лишенное всяких эмоций, напоминалопосмертную маску. Его аура была самой страшной из всех, что я видела — онабыла мертвой. Белое, холодное поле, в котором гасли любые чувства.

— Барон фон Шталь, — голос Доминика был сухим, как шелест старых страниц. — Имаркиза Каталинабель д’Орсе. Радуйтесь. Братья монастыря возносят за васмолитвы.

— Оставьте молитвы для покойников, Брат Доминик, — Генри встал, загораживая менясвоим телом. — Моим людям нужны лекарства и чистая солома. Если вы не хотите,чтобы «Дыхание Ворона» поднялось вверх по скале к вашему аббату, велитеприслать то, что я просил.

Доминик даже не моргнул. Он смотрел на меня. Я чувствовала, как его взглядпытается вскрыть мой щит, как скальпель Генри вскрывает плоть.

— Маркиза… — прошелестел инквизитор. — Говорят, вы творите чудеса. Говорят, выисцелили Бертрана одним прикосновением. Орден интересуется такими талантами.Чистая ли это сила? Или она заимствована из той самой Синей Бездны, о которойбредят еретики?

Я почувствовала, как внутри всё заледенело. Он знал. Слово «Синяя Бездна» былослишком близко к нашей «Воронке».

— Моя сила — в молитве и преданности мужу, — я поднялась, расправляя плечи.Мудрость сорокапятилетней Клары помогала мне держать лицо. — Разве Ордензапрещает женщине сострадать страждущим?

— Орден запрещает ложь, — Доминик сделал шаг вперед. — Маркиз Филипп прислал намвесть. Он боится свою жену. Он говорит, что вы похитили его дух. И что вашлекарь — не тот, за кого себя выдает.

Генри напрягся, его рука непроизвольно легла на рукоять кинжала, спрятанного подкамзолом. Это была критическая точка. Один неверный жест — и нас уничтожат.

Я поняла: нужно действовать. Мой дар, напитавшийся близостью сына, требовалвыхода.

Я шагнула к Доминику. — Вы ищете правду, Брат? — мой голос стал глубже, я началатранслировать инквизитору образы, которые он хотел видеть, но с моей «начинкой».— Тогда посмотрите на неё.

Я не касалась его. Я просто ударила своей волей в его «мертвое» поле. Я показалаему его собственные страхи. Я заставила его увидеть, как лихорадка уже ползет поего собственным жилам. Я создала иллюзию: в его глазах факелы внезапно началигаснуть, а стены пещеры — сжиматься, превращаясь в пасть огромного ворона.

Доминик пошатнулся. Его лицо исказилось в гримасе боли, он схватился за горло,хрипя. Для всех остальных это выглядело как внезапный приступ кашля, но длянего это был конец света.

— Что… что это… — прохрипел он, отступая к выходу.

— Это холод гор, Брат Доминик, — спокойно сказала я, гася видение. — Здесьплохой воздух для тех, чья совесть нечиста. Идите. Передайте аббату: еслион не впустит нас завтра, он будет встречать не маркиза, а его труп. И гневКороля будет страшен.

Инквизитор, бледный как мел, почти выбежал из пещеры. Решетка с грохотомопустилась.