Карта Королевства Эдельгард была нарисована на огромном куске выделанной кожи. Я долго водила пальцем по извилистым линиям рек и пятнам лесов. Наш замок стоял на юго-западе. Баронство Шталь — далеко на севере, у самого подножия Серых гор. Нас разделяли сотни миль. Для этого мира — целая жизнь.

Я открыла один из медицинских манускриптов и едва не вскрикнула от возмущения. На полях были зарисовки: кровопускание для лечения горячки, прикладывание сушеного навоза к открытым ранам, молитвы, которые нужно читать над роженицей, пока та не потеряет сознание от боли.

— Средневековье, — прошептала я, закрывая книгу. — Дикое, кровавое средневековье.

Как он выжил здесь пять лет? Мой Прохор, привыкший к стерильным операционным, лазерным скальпелям и мониторам. Как он не сошел с ума, видя этот мрак?

Я вернулась в малую столовую к обеду. Маркиз Филипп не появился — Марта сказала, что он «заперся в своей лаборатории». Это было мне на руку. Я ела простую кашу и жесткий хлеб, запивая их разбавленным вином. Еда казалась божественной после казенной бурды из госпиталя.

— Марта, — позвала я служанку, когда та убирала тарелки. — Этот барон фон Шталь… ты говорила, он лечит Короля?

— Да, госпожа. Король Эдуард очень стар, его мучают боли в груди. Ни один лекарь из Ордена не смог помочь, а барон дал ему какое-то зелье из белых цветов и велел гулять по утрам. Королю стало легче. Теперь барона зовут к самым знатным господам. Но он капризен. Говорят, он может отказать самому герцогу, если тот ему не нравится, и пойти лечить нищего у дороги.

Я улыбнулась. Это был он. Мой упрямый, гордый Прохор.«Зелье из белых цветов». Ландыш? Или тот же дигиталис, только в правильной дозировке? Он лечил сердечную недостаточность методами, которые здесь казались магией.

Вечером в мои покои вошел маркиз.Он выглядел хуже, чем вчера. Его аура стала еще темнее, в ней появились багровые сполохи раздражения. Он долго стоял у двери, наблюдая, как я расчесываю волосы перед зеркалом.

— Ты выглядишь подозрительно бодрой, Каталина, — его голос был сухим шелестом. — Мадам Агнесса говорит, ты отказалась от лекарства и вела себя… неподобающе.

Я положила гребень и медленно повернулась.— Ваше лекарство, Филипп, вызывало у меня галлюцинации. Я решила, что ясная голова мне нужнее, чем покорность.

Маркиз подошел ближе. От него пахло серой и чем-то кислым. Его рука потянулась к моей шее, и я почувствовала, как он пытается «настроиться» на мою энергию, как паразит, ищущий вену.

Я мягко, но решительно отвела его руку.— Не стоит, Филипп. Я сегодня слишком истощена для ваших… процедур. Но я думала о вас. О вашем здоровье.

Он замер, подозрительно сузив глаза.— О моем здоровье? Ты?

— Я слышала слухи, — я встала, становясь с ним на одном уровне. — О враче на севере. Барон фон Шталь. Говорят, он знает секреты долголетия и может исцелить даже самое изношенное сердце. Разве вы, маркиз, не хотите жить вечно? Разве не ради этого вы тратите часы в своей лаборатории, смешивая ртуть и свинец?

Маркиз застыл. Слово «бессмертие» подействовало на него как магнит. Его зрачки расширились.

— Шталь… — пробормотал он. — Я слышал о нем. Шарлатан и мясник. Орден Чистоты требует его головы.

— Орден Чистоты требует голов всех, кто умнее их, — я сделала шаг к нему, понижая голос до доверительного шепота. Психология манипуляции — мой конек. — Но Король жив благодаря ему. А вы, Филипп… вы слабеете. Я чувствую это. Мой дар говорит мне, что ваше время истекает. Если только…

— Если только что? — он вцепился в мои плечи. Его хватка была слабой, но цепкой.

— Если только вы не пригласите его сюда. Под предлогом моего лечения. Орден не узнает — вы просто зовете врача к больной жене. А он… он осмотрит вас. И, возможно, поделится секретом, который дороже всего золота в ваших подвалах.

Маркиз тяжело дышал. Я видела, как страх смерти борется в нем с осторожностью. Но жадность до жизни побеждала. Его аура дрогнула, сменив цвет на грязно-желтый — цвет надежды отчаявшегося человека.

— Ты хочешь, чтобы я привез этого еретика в свой дом? — он смотрел на меня в упор.

— Я хочу, чтобы мой муж жил долго, — я солгала так легко, что самой стало страшно. — И я хочу, чтобы он был сильным. Разве барон фон Шталь — не малая цена за вечность?

Филипп долго молчал. Потом он резко отпустил мои плечи и направился к выходу.— Я подумаю над твоими словами, Каталина. А теперь ложись. И если я узнаю, что ты снова вылила лекарство…

— Вы этого не узнаете, Филипп, — перебила я его с мягкой улыбкой. — Потому что завтра я буду чувствовать себя еще лучше. Без всяких капель.

Когда дверь закрылась, я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Мои пальцы дрожали.Я забросила наживку. Старый паук заглотнул её. Теперь оставалось только ждать.

Где-то там, на холодном севере, Генри зашивал раны и искал женщину с золотыми волосами. Он еще не знал, что эта женщина уже начала свою охоту. И что ради встречи с ним она готова разыграть партию, в которой на кону стоит жизнь самого могущественного человека в округе.

— Иди ко мне, Прош, — прошептала я в темноту. — Пожалуйста, найди меня быстрее, чем этот старик поймет, какую змею он пригрел на груди.

Ветер за окном подхватил мой шепот и унес его в сторону Серых гор, туда, где скальпель в руках гения менял судьбу этого забытого Богом мира.

Глава 3(Прохор/ Генри)

Запах дистиллированного спирта вперемешку с вонью немытых тел и запекшейся крови — вот мой личный аромат этого мира. За пять лет я привык к нему больше, чем когда-то к парфюму из дьюти-фри или запаху новой кожаной обивки в моем «Мерседесе».

— Держи его крепче, Ганс. Если он дернется, я перережу ему бедренную артерию, и мы тут все утонем в его грехах, — я не поднимал глаз от раны.

Мой голос звучал сухо и глухо из-под куска плотного льна, которым я обвязал лицо. В этом чертовом средневековье не слышали о масках, но я приучил своих помощников: в моей операционной рот должен быть закрыт. Буквально и фигурально.

Ганс, бывший десятник наемников, которому я три года назад буквально по кусочкам собрал раздробленное колено, навалился всей своей массой на плечи пациента. Пациент — здоровенный детина с пробитым бедром — уже не кричал. Он только хрипел, пуская кровавые пузыри. Солома, которой был набит матрас, шуршала под его конвульсиями.

— Скальпель, — я протянул руку, не глядя.

Ганс подал мне инструмент. Это был не тот изящный стальной клинок, к которому я привык в Москве. Этот я выковал сам, из лучшей стали, которую смог найти на севере. Он был грубоват, но заточен до состояния бритвы.

Я вошел в плоть. Сопротивление тканей, знакомый хруст фасции. Мой мозг, когда-то принадлежавший ведущему кардиохирургу Прохору Ивановичу, сейчас работал в режиме автопилота. Здесь я был Генри, бароном фон Шталем, «мясником», как шептали за моей спиной.

Железный наконечник арбалетного болта застрял глубоко, зацепив кость. Одно неверное движение — и парень истечет кровью за три минуты. В этом мире нет гемостатиков. Нет переливания. Только мои руки и чистое везение.

— Зажим, — скомандовал я.

Вместо аккуратного инструмента в мою ладонь легло нечто, больше похожее на ювелирные плоскогубцы. Я стиснул зубы. Работа в таких условиях — это всё равно что пытаться починить швейцарские часы топором. Но я справлялся. Пять лет практики в Эдельгарде научили меня импровизировать там, где любой другой просто опустил бы руки.

— Достал, — я бросил окровавленный кусок железа в медный таз. Звон металла о металл прозвучал как выстрел. — Шелк. Быстро.

Пока я накладывал швы, стараясь соединить края рваной раны, тяжелая дубовая дверь в лазарет распахнулась. В проеме, на фоне тусклого света факелов, застыла высокая, костлявая фигура.

Брат Иероним. Орден Чистоты собственной персоной. От него всегда пахло старой бумагой и фанатизмом.