Глава 28

Река смыла запахи, но не смыла предчувствие беды. Мой плащ, отяжелевший отледяной воды, тянул плечи к земле, словно пытаясь напомнить, что я всё ещечеловек, а не стальной механизм, созданный для выживания.

Я оглянулся. Гром, мой верный ворон, тяжело прядал ушами, стряхивая капли. Наего крупе, вцепившись в мою талию, сидела Клара. В этом теле Каталинабель онаказалась совсем крошечной, почти невесомой, но я чувствовал, как от неё исходитволна такой силы, что даже ледяной ветер, дующий с равнины, пасовал перед ней.

Позади, поддерживаемый Гансом, на второй лошади мешком висел маркиз Филипп. Онбыл без сознания, и это было к лучшему — его стоны только расшатывали и безтого натянутые нервы отряда. Семён — нет, теперь я должен привыкать звать егоТомасом, хотя внутри всё протестовало, — ехал чуть поодаль. Его руки, обмотанныетряпьем, лежали на луке седла. Он смотрел вперед, туда, где небо над горизонтомокрашивалось в грязно-серый цвет «черной зимы».

— Мы оторвались? — прошептала Клара мне в затылок. Её дыхание обожгло мою шею,возвращая в реальность.

— На пару часов, не больше, — я пришпорил Грома, заставляя его выбраться накаменистую насыпь. — Река собьет псов со следа, но Брат Доминик не из тех,кто верит в случайности. Он знает, куда мы идем.

Я посмотрел на Семёна. Сын внезапно вскинул голову. Его зрачки сузились, ачерные ногти, выглядывающие из-под бинтов, едва заметно клацнули,притянутые железными заклепками на уздечке.

— Папа, — голос сына был тихим, но отчетливым. — За нами не просто погоня.Сзади… кто-то один. Но он тяжелый. Я чувствую его металл как удар молотапо наковальне. Очень чистая сталь. Очень много стали.

Я резко развернул коня. Далеко на том берегу, у кромки леса, из тумана медленновыплыл силуэт. Всадник на массивном тяжеловозе. Совершенно черный — от копытконя до перьев на шлеме. Он не двигался. Просто стоял, глядя нам в спины.

— Черный всадник, — выдохнул Ганс, перекрестившись. — Палач Ордена. Говорят, онине едят и не спят. Они идут по следу греха, пока не настигнут жертву.

— Грех — это понятие теологическое, Ганс. А мы имеем дело с биологией и физикой,— отрезал я, хотя холодный пот пополз по позвоночнику. — Уходим. Нам нельзя влеса. Там нас зажмут.

— Куда тогда? — Клара прижалась ко мне сильнее. — В Штальград путь отрезан.

— В Столицу, — я принял решение за доли секунды. — Только там мы сможемраствориться. И только там у нас есть козырь, который перекроет любуюинквизиторскую карту. Король Эдуард.

Мы скакали весь день, меняя лошадей в заброшенных деревнях и не останавливаясьна полноценный отдых. Погода в низине была отвратительной: снег, который вгорах казался чистым и сказочным, здесь превратился в ледяной дождь. Грязьчавкала под копытами, вылетая из-под ног лошадей липкими комьями. Это была тасамая пора, которую местные называли «временем ворон» — когда природа умирает,а выживают только самые хитрые и жестокие.

К вечеру мы достигли постоялого двора «Сломанное крыло» в трех милях отстоличных стен. Это было грязное, прокуренное место, но нам нужно былопривести в чувство Филиппа и дать передышку Семёну.

Я снял отдельную комнату наверху, выставив Ганса на караул у лестницы. Маркизауложили на узкую кровать. Он выглядел ужасно: оперированная грудь тяжеловздымалась, на губах выступила желтоватая слизь.

— Филипп, — я слегка потряс его за плечо. — Придите в себя. Вы мне нужны.

Старик открыл глаза. В них уже не было того яда, только бескрайняя, как океан,жажда выжить. — Шталь… — прохрипел он. — Мы… дома?

— Мы в Столице, маркиз. И сейчас вы напишете письмо своему кузену,лорду-канцлеру. Вы сообщите, что барон фон Шталь доставил вас вгород для секретной аудиенции у Короля. И что ваша жена…

— Моя жена… — он перевел взгляд на Клару. — Она ведьма, Шталь. Ты ведь знаешьэто. Она… она не человек.

Я склонился к его уху, чувствуя запах антисептика, который я всё еще ухитрялсясинтезировать из местных трав. — Она — маркиза д’Орсе. Ваша единственнаянадежда не сгнить в подвалах Ордена за ваши алхимические опыты. Если высейчас не подтвердите её статус и мою лояльность, я оставлю вас здесь. Иповерьте, Доминик приедет за вами раньше, чем вы успеете дочитать молитву.

Филипп вздрогнул. Его аура, которую я видел теперь почти так же ясно, как Клара,дрогнула серой дымкой капитуляции.

Пока старик, дрожащей рукой выводил строки на обрывке пергамента, я подошел кокну. Семён сидел в углу, накрывшись мокрым плащом. Он не снимал бинты.

— Сёма, как руки? — я присел рядом.

— Тяжело, пап. Город… он гудит. Там столько железа, что у меня в голове словнорой пчел. Оружие, решетки, цепи… Я слышу каждый замок в этой гостинице.

Я взял его за предплечье, проверяя пульс. Мутация прогрессировала. Его телопыталось адаптироваться к новой физике, но этот мир был слишком грубым дляего нервной системы.

— Мы найдем ответ, сын. В королевской библиотеке есть записи. Мы не первые, ктопрошел через Воронку.

Клара подошла к нам, положив руки нам на плечи. Мы сидели в этом темном,пахнущем кислым пивом углу — семья, разделенная годами и соединеннаясмертью. Сорок восемь лет моего опыта кричали о том, что шансов на успехпочти нет. Но хирург во мне уже готовил инструменты для главного разреза.

— Генри, — Клара посмотрела мне в глаза. — Ты ведь знаешь, что Король болен непросто так. Я чувствовала его ауру в прошлый раз, когда мы были в замке (черезрассказы слуг и твои воспоминания). У него аневризма. Если она лопнет на столе…

— Она не лопнет, — отрезал я. — Потому что ты будешь рядом. Ты станешь моиммонитором. Моим ИВЛ. Моим сердцем.

— А если он потребует выдать нас Ордену в благодарность? — Семён поднял голову.— Короли не любят долгов.

— Короли любят жить, — я встал, расправляя плечи. — А жизнь в этом королевствесейчас есть только у нас в руках.

Я подошел к столу, взял письмо Филиппа и запечатал его своей печатью —скальпелем и сердцем.

— Ганс! — крикнул я.

Помощник вошел, на ходу вытирая окровавленный кинжал о штанины. — Барон, ЧерныйВсадник остановился на холме. Он не атакует. Он ждет.

— Пусть ждет, — я передал ему письмо. — Вези это лорду-канцлеру. Скажи, чтомаркиз д’Орсе привез Королю лекарство от смерти. И пусть готовятоперационную. Самую светлую залу во дворце.

Ганс кивнул и исчез в ночи.

Я обернулся к Кларе. Она стояла у окна, и свет луны делал её лицо фарфоровым. —Страшно? — спросил я, подходя ближе.

— За тебя — да, — она коснулась моей щеки. — За Семёна — да. За себя… — онагорько улыбнулась. — После пяти лет в палате с мягкими стенами, Генри, мнеуже ничего не страшно.

Я притянул её к себе, вдыхая родной запах. Завтра мы войдем в Столицу. Завтра мыпоставим на кон всё: наши титулы, наши новые жизни и саму возможность вернутьсядомой.

Внизу, под окнами, завыла собака — длинно, надрывно, предвещая беду. Но я толькокрепче сжал рукоять саквояжа.

Свобода стоила дорого. Но цена жизни моего сына и моей женщины была для менянеизмерима. И если ради этого мне придется оперировать бога на глазах удьявола — я это сделаю.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------

Глубокой ночью, когда все забылись тяжелым сном, Генри проснулся отстранного звука. Семён стоял посреди комнаты, его руки светились тусклымсиним светом, а все ножи, лежащие на столе, медленно вращались в воздухевокруг него. — Папа, — прошептал он, не оборачиваясь. — Воронка… она непросто между мирами. Она внутри меня. И она хочет вернуться домой.

Глава 29

Дорога к Столице напоминала бесконечную серую ленту, сплетенную из липкоготумана и предчувствия скорой беды. Местные называли это время «чернойзимой» — когда земля уже промерзла до звона, но небо еще не накрыло еёспасительным белым саваном. Мир вокруг казался вычерченным тушью: скелетыдеревьев, застывшая грязь и холодный, пронизывающий до костей ветер, которыйне встречал на своем пути никаких преград.