Я замерла, едва не споткнувшись о корень. — О чем ты?

Семён остановился и протянул мне руку. — Посмотри.

В неверном свете догорающего монастыря его пальцы выглядели жутко. Ногти сталиугольно-черными, с металлическим отливом, а кожа на подушечках пальцевприобрела странный, сероватый оттенок. Но самым невероятным было не это.К его ладони, словно приклеенные, прилипли мелкие железные опилки и стараяподкова, которую он, видимо, подобрал по пути. Стоило ему разжать пальцы,и они не упали — они продолжали вибрировать в паре миллиметров от его кожи.

— Тот состав, который ввел папа… аконит вступил в реакцию с тем, чем менякормили монахи, — Семён горько усмехнулся. — Они давали мне пить «кровьземли» — неочищенную нефть, смешанную с солями тяжелых металлов. Думали, этораскроет мой дар пророка. А раскрыло это. Я теперь как живой магнит, мама. Ячувствую каждый гвоздь в сапогах Ганса. И это… это чертовски больно. Каждоедвижение металла вокруг отдается у меня в зубах.

Я прижала ладони к щекам, чувствуя, как парапсихолог внутри меня пытаетсяпроанализировать этот феномен. Это не была магия. Это была мутация.Биологический сбой, вызванный столкновением двух миров и их химий.

Генри обернулся, заметив нашу задержку. Он подошел, тяжело дыша, и его взглядмгновенно упал на руку сына. Профессиональный инстинкт хирурга сработалбыстрее, чем отцовские чувства. Он схватил руку Семёна, разглядывая черныеногти.

— Кровоизлияние под ногтевую пластину? Нет… — Генри нахмурился, ощупывая пальцысына. — Сёма, у тебя температура кожных покровов ниже тридцати четырех. Что этоза чертовщина?

— Папа, убери скальпель из бокового кармана, — Семён поморщился. — Он тянет моюруку.

Генри замер. Медленно достал из кармана стальной инструмент в кожаном чехле. —Ты это чувствуешь?

— Я чувствую его структуру. Углеродистая сталь, плохая закалка у рукояти, —Семён закрыл глаза. — И я чувствую, что к нам приближаются. Трое всадников.Тяжелые кольчуги. Шесть миль на юго-восток.

Ганс, стоявший рядом с маркизом, моментально положил руку на эфес меча. — Барон,если парень прав, нам нельзя идти к реке. Там открытое пространство. Насперестреляют как куропаток.

Генри посмотрел на меня. В его взгляде я прочитала немой вопрос: «Ты емуверишь?». Я прислушалась к своим ощущениям. Мой собственный дар, обычнотакой яркий, сейчас словно притупился рядом с Семёном. Сын «фонил» так сильно,что перекрывал все ауры вокруг. Он был как работающий трансформатор в тихойкомнате.

— Я верю ему, — ответила я. — Прош, он не просто «чувствует». Он стал частьюэтого физического мира на другом уровне.

— Хорошо, — Генри принял решение мгновенно. — Ганс, меняем маршрут. Уходим в«Волчью падь». Там скалы перекрывают обзор, арбалеты будут бесполезны втесноте.

Мы двинулись дальше. Спуск становился всё круче. Снег под ногами сменилсяскользким мхом и мокрыми камнями — горы неохотно отдавали нас долине.

Через два часа изматывающего перехода мы вышли к небольшому гроту, скрытому закаскадом замерзшего водопада. Это было идеальное место для короткой передышки.Ганс осторожно опустил маркиза на землю. Филипп тут же закашлялся, прижимая рукук прооперированной груди.

— Шталь… — прохрипел маркиз. — Ваши секреты… они убьют нас всех. Этот мальчик…он не человек. Он чудовище.

Семён даже не повернул головы. Он сел в углу грота, подальше от всех, и началметодично обматывать свои пальцы обрывками ткани. Я видела, как он страдаетот каждого прикосновения.

— Маркиз, — Генри подошел к Филиппу, и его голос был холодным, как лед наводопаде. — Единственное чудовище здесь — это те, кто держал его в клеткепять лет. А вы сейчас живы только потому, что «это чудовище» вывело нас изловушки. Если я еще раз услышу от вас что-то подобное, я лично проверю,как золото вашего рода реагирует на кислоту.

Филипп замолчал, сглотнув. Он боялся Генри больше, чем инквизиции.

Я подошла к Марте. Служанка сидела ни жива ни мертва, кутаясь в тонкую шаль. —Марта, — я присела рядом. — Ты молодец. Ты спасла нас.

— Госпожа… — девчонка подняла на меня глаза, полные слез. — Я видела, как он…как Блаженный Томас заставил стену упасть. Это не бог, госпожа. Это… этоправда ваша сила?

— Это сила семьи, Марта, — я мягко коснулась её руки. — Просто запомни: в этоммире есть вещи, которые не описаны в книгах Ордена. И мы — одна из такихвещей.

Я вернулась к Семёну. Он сидел, прислонившись затылком к камню, и его аура,которую я всё-таки смогла разглядеть сквозь «шум», была изможденной.Оранжевый свет творца сменился тревожным, пульсирующим синим.

— Сёма, — я села рядом, чувствуя, как от него исходит едва уловимый запах озона,какой бывает перед грозой. — Поговори со мной. Ты ведь взрослый мужчина. Сколькотебе было, когда ты сюда попал? Двадцать?

— Двадцать один, мам. Через неделю после аварии исполнилось, — он открыл глаза.Теперь они не светились, но в них была такая глубина, что мне стало не по себе.Мы были ровесниками по телам. Я — двадцатипятилетняя маркиза, он —двадцатипятилетний «пророк».

Этот диссонанс резал без ножа. Я хотела прижать его к себе, погладить по голове,как маленького, но передо мной сидел человек, который прошел через ад водиночку. Пять лет он выживал, строя фильтры и чертя схемы, пока яглотала таблетки в палате.

— Прости нас, — прошептала я. — Прости, что мы не нашли тебя раньше.

— Вы не могли, — он слабо улыбнулся. — Я был «артефактом». Малахия прятал меня всамых глубоких подвалах. Он знал, что я из другого мира. Он нашел в архивахзаписи трехсотлетней давности о таком же, как мы. Тот человек называл себя«инженером» и пытался построить железную птицу. Его сожгли, но чертежиостались. Малахия хотел, чтобы я закончил его работу.

— Железную птицу? — Генри подошел к нам, присаживаясь рядом. — Самолет? В этомсредневековом дурдоме?

— Планер, пап. Просто планер. Но Малахии нужны были бомбардировщики.

Семён посмотрел на свои забинтованные руки. — Нам нельзя в Штальград. И в землид’Орсе тоже. Доминик пойдет по следу металла. Он вызовет «Охотников Ока». Этоспециальный отряд, у них доспехи из кости и дерева — они знают, как бороться стакими, как я. Нам нужно в Столицу.

— В Столицу? — Генри поднял бровь. — Там же самое гнездо инквизиции.

— Там Король Эдуард, — Семён выпрямился. — Папа, ты лечил его. Он обязан тебежизнью. В Столице мы сможем затеряться в толпе, а Король — единственный, ктоможет дать нам официальную протекцию против Ордена. К тому же… — он запнулся. —В королевской библиотеке есть вторая часть тех записей. О Воронке. Я должензнать, можно ли её вызвать снова.

Я увидела, как напрягся Генри. Тема возвращения домой была для нас самойболезненной. — Ты хочешь вернуться? — тихо спросила я.

Семён посмотрел на меня, потом на отца. Его взгляд стал бесконечно старым. — Тамосталась наша жизнь, мам. Настоящая. Где медицина не считается грехом, а инженер— это профессия, а не повод для канонизации. Но главное… я чувствую, что Воронкане закрылась. Она застряла где-то между мирами. И если она схлопнетсяокончательно, оба мира пострадают. Мы — как инородные тела ворганизме Эдельгарда. Мы вызываем воспаление.

Генри, как хирург, оценил метафору. Он кивнул, и я увидела, как в его глазахснова зажегся тот самый огонь исследователя.

— Значит, Столица, — Генри встал, протягивая руку сначала сыну, потом мне. —Реанимация этого мира отменяется. Переходим к радикальной хирургии.

Мы вышли из грота. Рассвет уже начал окрашивать небо в нежно-розовый цвет,стирая следы ночного кошмара. Снег здесь, ниже в долине, уже начал таять,превращаясь в грязные ручьи.

Я смотрела на свою семью. Мы были странной группой: барон-хирург сокровавленными руками, маркиза-ведьма с мудрыми глазами и их сын —живой магнит, чувствующий пульс земли. За нами плелся старый маркиз-паразит,который был нашим единственным легальным щитом.

— Едем, — сказала я, занимая свое место в карете.

Ганс хлестнул коней. Тяжелая махина тронулась с места, унося нас прочь от Серыхгор. Впереди была Столица, полная интриг и опасности. Но теперь мне не былострашно.