— Как он? — её голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен удару в колокол.

— Стабилизировался, — я обернулся. Она была в простом домашнем платье, волосы небрежно схвачены лентой, но в глазах — та самая осознанность, которая выдавала её с головой. — Температура упала. Легкое расправилось. Но он проснулся час назад. И он не в бреду, Клара.

Она подошла ближе, вставая рядом со мной. Наши плечи почти соприкасались, и я почувствовал, как по моей руке пробежал электрический разряд. После ночи в библиотеке скрывать притяжение было почти невыносимо. Каждая клеточка моего тела помнила вкус её кожи, и стоять вот так, официально, было высшей формой пытки.

— О чем он говорил? — спросила она, глядя на спящего мужа.

— Ни о чем конкретном. Но он смотрел на меня. Долго. Слишком осознанно для человека, чью грудную клетку вчера разворотили ланцетом. Он — старый паук, Клара. И он чувствует, что в его паутине поселились чужие.

В этот момент Филипп пошевелился. Его веки дрогнули и медленно приоткрылись. Его взгляд — мутный, желтоватый, но острый, как жало — мгновенно сфокусировался на нас. Сначала на мне, потом на Каталине.

Я увидел, как его рука, костлявая и бледная, медленно поползла по одеялу к руке Клары. Мои челюсти сжались так, что зубы заскрипели. Я — хирург, я спас ему жизнь, но сейчас я готов был вырвать это сердце, которое только что заставил биться.

— Моя… дорогая… жена… — прохрипел Филипп. Его голос был слабым, но в нем отчетливо слышалось торжество собственности. — И барон… Наш спаситель.

Клара вздрогнула, когда его холодные пальцы коснулись её запястья, но не отстранилась. Она играла свою роль. Мудрая, верная маркиза.

— Отдыхайте, Филипп, — её голос был ровным, лишенным эмоций. — Барон совершил невозможное. Вы будете жить.

— Жить… — Филипп криво усмехнулся, и на его губах выступила капля розоватой слюны. — Чтобы увидеть… как расцветает мой замок… под вашим присмотром. Вы так… слаженно работаете, господа. Будто… одна душа на двоих.

Он смотрел прямо на меня. В его взгляде не было благодарности. Там была подозрительность человека, который привык, что всё в этом мире имеет двойное дно. Он заметил. Он не мог не заметить той синергии, которая была между нами в операционной, и той тишины, что повисла сейчас.

— Моя работа — чинить то, что сломано, маркиз, — я шагнул вперед, бесцеремонно перехватывая его руку, чтобы проверить пульс, и тем самым разрывая его контакт с Кларой. — Ваше тело — сложный механизм, но не более того. Не ищите тайных смыслов там, где есть только анатомия и чистое полотно.

Пульс был хорошим. Слишком хорошим для такого старика.

— Анатомия… — прошептал Филипп, закрывая глаза. — Барон… вы так… грубы. Но я прощаю вам… за ваш талант. Каталина… дай мне воды. И пусть барон… приготовит мне то зелье. Я чувствую… как жизнь возвращается.

Клара подала ему кубок, и я видел, как она старается не смотреть в мою сторону. Но я видел другое. Я видел, как Филипп, отпивая воду, наблюдал за ней поверх края кубка. Как хищник, который временно не может прыгнуть, но уже наметил жертву.

Я вышел из спальни, едва сдерживая ярость. Ганс ждал меня в коридоре, прислонившись к стене. Он сразу понял моё состояние — за годы службы он научился читать мои настроения по наклону плеч.

— Он поправляется слишком быстро, барон, — негромко сказал Ганс. — Это не к добру. Такие люди, как д’Орсе, не умеют быть благодарными. Они умеют только владеть.

— Я знаю, Ганс.

Мы направились в гостевое крыло. Каждый шаг по этим каменным плитам отдавался в моей голове молотом. Я спас врага. Я вернул силу человеку, который удерживает мою жену в золотой клетке. По законам этого мира Каталинабель — его вещь. Его право на неё подтверждено церковью, королем и вековыми традициями. Я мог быть гением скальпеля, я мог быть героем войны, но юридически я был никем в этом треугольнике.

Ревность — глупое, иррациональное чувство для сорокавосьмилетнего мужчины — жгла меня изнутри. Я ревновал её не к телу Филиппа — старик был немощен, — я ревновал её к его праву называть её своей. К его праву требовать её присутствия, её заботы, её жизни.

Я зашел в свои покои и со всей силы ударил кулаком по дубовому столу. Саквояж с инструментами подпрыгнул, звякнув сталью.

— Проклятье! — прорычал я.

В дверь тихо постучали. Это не был Ганс. Стук был мягким, осторожным.

Это была мадам Агнесса. Экономка вошла, сложив руки на животе, её чепец был накрахмален до хруста, а взгляд — колючим и проницательным. В этом доме она была глазами и ушами маркиза.

— Барон фон Шталь, — она склонила голову в скупом поклоне. — Маркиз просил передать, что он крайне доволен вашими успехами. И он настаивает, чтобы вы не спешили покидать замок. Он хочет предложить вам… постоянное место при его дворе.

— Я не придворный лекарь, мадам Агнесса, — отрезал я, не оборачиваясь. — Я барон Шталя. У меня свои земли и свои подданные.

— Безусловно. Но маркиз — человек влиятельный. Он может замолвить за вас слово перед Королем… или перед Орденом Чистоты. Вы ведь знаете, барон, что ваши методы вызывают много вопросов у святых отцов? Маркиз — ваш единственный щит против костра.

Это была угроза. Завернутая в шелк светской вежливости, но всё же угроза. Нас обкладывали. Филипп решил приручить «мясника», сделав меня своим личным инструментом, а Каталину — заложницей нашей тайны, которую он уже почти нащупал.

— Я подумаю над предложением маркиза, — сказал я, поворачиваясь к ней. Мой взгляд, отточенный годами в операционных, заставил Агнессу отступить на шаг. — А теперь оставьте меня. Мне нужно подготовить растворы для обработки раны.

Когда она ушла, я сел в кресло и закрыл глаза.

Мы в ловушке. С одной стороны — умирающий, но всё еще властный старик, который видит нас насквозь. С другой — Орден Чистоты, который только и ждет повода, чтобы объявить мои операции ересью. А где-то там, на севере, Семён. Наш сын, который, возможно, прямо сейчас чертит формулы на стене своей кельи, не зная, что мы рядом.

Клара вошла через час. Она выглядела измученной. Её аура, которую я уже научился чувствовать без слов, была тусклой и тревожной.

— Он звал меня, — прошептала она, опускаясь на стул напротив. — Генри, он расспрашивал о тебе. О том, где мы могли встречаться раньше. Он уверен, что между нами есть связь. Он сказал… он сказал, что «барон смотрит на маркизу так, словно хочет препарировать её душу».

Я вскочил и начал мерить комнату шагами.— Нам нужно уходить. Как только он сможет сидеть в карете, мы должны убедить его поехать на север. К «святым местам» или за «эликсиром долголетия», который якобы есть только в моих землях.

— Он не поедет, пока не будет уверен, что полностью контролирует ситуацию, — Клара потерла виски. — Генри, я чувствую его страх. Он боится тебя. Но еще больше он боится смерти. Мы должны играть на этом.

Я подошел к ней, взял её за руки и потянул вверх. Она встала, прижимаясь ко мне. Здесь, в тишине моих покоев, мы могли на мгновение перестать быть фигурами на шахматной доске.

— Я не отдам тебя ему, — прошептал я в её губы. — Больше нет. Никаких «маркизов» и никаких «правообладателей».

— Мы спасем Семёна, Прош. Мы найдем выход.

Я целовал её, чувствуя вкус отчаяния и надежды. Но в моей голове уже зрел другой план. Если Филипп д’Орсе — преграда, значит, эту преграду нужно устранить хирургическим путем. Не убить — клятва врача всё еще жгла мне сердце, — но обезвредить. Сделать так, чтобы он сам умолял нас забрать его туда, куда нам нужно.

— Ганс! — крикнул я, не отпуская Клары.

Помощник вошел мгновенно.— Да, барон?

— Готовь коней. И отправь одного из наших людей в город. Мне нужны записи о монастыре Святого Луки. Всё, что можно купить за золото. Нам нужно знать, с чем мы столкнемся, когда пересечем границу Севера.

Ганс кивнул и исчез.

Я посмотрел на Клару. Её глаза сияли той самой решимостью, которую я любил больше всего. Мы были врачами. Мы привыкли бороться с хаосом в организмах. Теперь нам предстояло прооперировать саму судьбу.