Сначала была пустота. А потом… всплеск. Горький запах старого табака, которого вэтом мире не существовало, и ледяное, бескрайнее одиночество. След был старым,выветрившимся, но он вел вглубь дворца, в те коридоры, куда не заглядывалигвардейцы и куда боялись соваться слуги.

— Генри готовит инструменты, — шепнул Семён, коснувшись моей руки. Егоприкосновение отозвалось легким ударом тока. — Он не остановится. Тыже знаешь папу. Для него ловушка — это просто еще одно осложнение, котороенужно купировать.

— Я должна найти автора, — я решительно поправила шаль. — Иди к отцу. Помоги емус освещением. Если он начнет вскрывать брюшину без меня — удержи его.

Я скользнула в темноту бокового перехода. Дворец Эдельгарда в эту ночь напоминалразлагающийся организм: стены сочились сыростью, факелы чадили, а за каждойпортьерой чудилось дыхание инквизитора. Мой дар вел меня, как невидимаянить Ариадны. Я видела «тени» — остатки эмоций, впитавшиеся в камни. Здеськто-то долго плакал, там — совершил убийство. Но мне нужен был «табачный»след.

Я спустилась на два уровня вниз, туда, где располагались архивы и книжныехранилища. Запах плесени и старого пергамента стал удушающим. В самомконце тупикового коридора я увидела дверь, обитую потускневшей медью.

Я не стала стучать. Просто толкнула створку.

Комната была забита книгами так, что проходы между стеллажами напоминалитраншеи. В центре, за низким столом, сидел старик. На нем была поношеннаямантия архивариуса, но то, как он сидел — прямая спина, развернутые плечи, —выдавало в нем человека совершенно иного круга. Он читал, поднося страницупочти к самому лицу, а рядом, в глиняном блюдце, дымилась странная скрутка изсушеных трав.

Тот самый запах. Самодельный табак.

— Вы опоздали на тридцать лет, — сказал он, не поднимая головы. Его голос былсухим и скрипучим, как несмазанные петли. — Хотя, признаться, я уже и ненадеялся увидеть здесь кого-то, кто сможет прочитать мою записку.

Я замерла в дверях, чувствуя, как сердце делает кульбит. — Вы… — я запнулась,переходя на русский. — Вы врач?

Старик медленно поднял голову. Его лицо было испещрено такой густой сетьюморщин, что напоминало географическую карту. Но глаза… Глаза были ясными,пронзительно-голубыми, со знакомым блеском профессионального цинизма.

— Павел Петрович, — представился он, аккуратно откладывая манускрипт. —Заведующий отделением травматологии в прошлой жизни. А здесь —«Безумный Книжник» Короля Эдуарда. Проходите, коллега. Раз уж вы выжилив монастыре Святого Луки, значит, вы либо очень везучая, либо у вас хорошийхирург.

Я сделала шаг в комнату, ошеломленная этой встречей. — Как вы здесь оказались?Тридцать лет…

— Воронка — дама капризная, — Павел Петрович усмехнулся, и эта улыбка былагорькой. — Я попал сюда в девяносто втором. Очнулся в теле придворногоаптекаря. Пытался лечить, пытался внедрять антисептику… Закончилось всё тем,что Орден Чистоты объявил меня чернокнижником. Король спас мне жизнь, заперев вэтих подвалах. Официально я мертв. Фактически — я его глаза и уши в мире старыхзаписей.

— Вы написали предупреждение, — я подошла к столу. — Почему ловушка? Генри —лучший кардиохирург, которого я знаю. Он спасет Короля.

— Генри… — старик посмаковал имя. — Барон фон Шталь, значит. Я слышал о нем. Егоскальпель — это песня. Но он не понимает правил этой игры. Посмотрите сюда.

Павел Петрович развернул на столе схему, нарисованную на тонкой коже. Это былаанатомия Короля Эдуарда, но дополненная странными пометками.

— Аневризма — это только полбеды, — он ткнул узловатым пальцем в область почек.— Брат Доминик не дурак. Он знает, что приедет врач. И он подготовился. Королятри месяца поили настоем северной спорыньи. В малых дозах. Для всех этовыглядело как укрепляющее средство. Но на самом деле это изменилосвойства его крови.

Я похолодела, понимая, к чему он клонит. Сорокапятилетняя Клара внутри менямгновенно выстроила логическую цепочку. — Гиперкоагуляция. Повышеннаясвертываемость.

— Именно, — кивнул старик. — Как только ваш барон наложит зажимы на аорту, чтобыотсечь поврежденный участок, кровь в сосудах превратится в кашу за считанныеминуты. Массивный тромбоз. Когда он снимет зажимы, тромбы полетят в мозг исердце. Эдуард не умрет от кровотечения. Он умрет от тотального инсульта наглазах у всей свиты. И вашего барона обвинят в преднамеренном убийстве.

Я опустилась на стопку книг, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Доминик хочетустроить показательную казнь.

— Ему нужно уничтожить веру в медицину. Убить «мясника» руками самого «мясника»,— Павел Петрович затянулся своей самокруткой. — Но есть еще кое-что. Сын. Ячувствую его. Он «фонит» на весь замок.

— Его зовут Семён. И он меняется.

— Он не просто меняется, девочка. Он резонирует с тем, что лежит под нами. Подэтим замком похоронен «Странник» — так древние называли объект, который выпализ Воронки сотни лет назад. Это он создает аномалию. И Доминик хочетиспользовать вашего мальчика как ключ, чтобы запустить это Сердце.Ему не нужна вера, ему нужна власть над временем.

Я подняла взгляд на старика. Мой дар парапсихолога внезапно показал мне его ауру— она была истонченной, но чистой, как горный хрусталь. В нем не быловраждебности. Только усталость человека, который слишком долго хранилчужие тайны.

— Помогите нам, — я потянулась к его руке. — Вы тридцать лет изучали этот мир.Вы знаете, как нейтрализовать яд спорыньи.

Павел Петрович долго смотрел в мои глаза. Я видела в его зрачках отражение свечии борьбу между желанием дожить свои дни в покое и искрой врачебного азарта,которая не гаснет даже через десятилетия забвения.

— У меня есть антидот, — наконец сказал он. — Вытяжка из коры змеиного дерева исок горного мака. Это разжижает кровь. Но есть проблема: Король должен принятьэто за час до операции. А Доминик лично пробует всё, что подают Эдуарду.

— Я сделаю это, — мой голос прозвучал твердо. — У меня есть дар. Я смогу отвлечьего или внушить ему, что он уже проверил кубок.

Старик встал, кряхтя, и подошел к одному из стеллажей. Он достал крошечныйфлакон из темного стекла. — Здесь жизнь вашего барона и вашего сына. Ибудущее этого мира. Если вы ошибетесь…

— Мы уже один раз умерли, Павел Петрович, — я взяла флакон. — Вторая смерть намне страшна. Страшно не довести дело до конца.

— Идите, — он махнул рукой, снова садясь за стол. — И скажите своему Генри…пусть шьет аккуратно. В девяностых мы в Москве использовали полипропилен, аздесь у него будет только золото. Пусть не торопится.

Я выбежала из библиотеки, прижимая флакон к груди. Время ускорилось. Каждаясекунда теперь имела вес свинца.

Вернувшись в наше крыло, я застала Генри в состоянии предельной концентрации. Онраскладывал инструменты на кипяченом полотне. Ганс точил ланцеты, а Семён сиделу окна, глядя на шпиль центральной башни, который в ночи пульсировал синим.

— Прош, — я подошла к мужу, задыхаясь. — У нас новый вводный. Операция — этоловушка.

Я быстро пересказала ему разговор с Павлом Петровичем. Генри слушал, непрерывая, лишь его пальцы, сжимавшие зажим, побелели.

— Тромбоз… — прошептал он. — Как я мог это упустить? Это же классика заговора.

— У нас есть антидот, — я показала флакон. — Но нам нужен доступ к Королюсейчас, ночью.

— Доминик перекрыл входы, — Генри посмотрел на сына. — Сёма?

Семён обернулся. Его глаза теперь светились ровным сапфировым светом. — Япроведу тебя, мама. Я чувствую структуру замка. В стенах есть пустоты —старые дымоходы и тайные ходы. Металл в них ведет меня. Мы пройдем мимо стражитак, что они не заметят даже колыхания воздуха.

— Ганс, остаешься здесь, — скомандовал Генри. — Если через час мы не вернемся —пробивайся к воротам.

Мы вышли в коридор. Семён шел первым, его рука едва касалась стен, словно ончитал шрифт Брайля. Я следовала за ним, чувствуя, как мой дар парапсихологасплетается с его новой силой, создавая вокруг нас кокон невидимости.