Ракета, гордо вскинув морду, поспешила ретироваться, как и все остальные, выражая Рику своё пренебрежение с грацией дипломата, уходящего с неудачных переговоров.

Мы остались одни. Я и Рик. Меня колотило мелкой дрожью, тело было в оцепенении, и я радовалась этому искренне — потому что следом, скорее всего, подкатятся слёзы.

— Любимая, ты же понимаешь, что я желаю тебе исключительно добра? — спросил Рик, обнимая меня и привлекая к себе. — Ты сейчас перегибаешь палку и совершаешь ошибку.

Я кивнула.

— Если так, то это мои ошибки. Мой путь.

Рик глубоко вздохнул и сжал переносицу.

— Ты решила идти напролом, да? — Но это был не вопрос, а скорее констатация действительного положения вещей.

Я внимательно всматривалась в его лицо и не понимала: почему утром я готова его расцеловать, а вечером хочу лишь прибить? И так постоянно. Вечные качели. Как это работает? Видимо, это и есть та самая «романтическая динамика», о которой пишут в трактатах по психологии отношений.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — неожиданно согласился Рик, несказанно меня удивив. — Мой брат давно хочет сбросить ярмо власти со своей шеи и не раз просил меня об этом. Так что проблем не будет. Завтра я займу его место в Совете. Тихо и без скандалов, — мягко сказал Рик.

Я уткнулась ему в грудь, вдыхая аромат его рубашки — она пахла то ли ромашкой, то ли моими надеждами на лучшее.

— А знаешь, — весело продолжил он, — на сегодняшний вечер у нас был заказан ресторан. Я планировал взять благословение у твоих родителей. Чтобы всё соответствовало традициям твоего народа.

Я взглянула в его глаза — там были не просто искорки веселья, а целый мини-фестиваль фейерверков.

— Вот, смотри, — он достал из кармана квантофон, и передо мной одна за другой вспыхивали голографические проекции.

Сначала — сотня селфи от бабушки. Возможно, тут тоже есть социальная сеть для бабушек с конкурсами на лучшие фото рассады, пирогов и внуков в младенческом возрасте. Затем — ещё сотня фото дизайна заведения (видимо, тоже от неё же): от вывески на входе до убранства санузла, включая крупный план мыльницы с гравировкой «Мой руки перед едой».

Потом — кривляния брата Егора с высунутым языком и сестрёнка Викуся, мордашка которой была измазана кремом так, будто она пыталась замаскироваться под торт (видимо, она ещё помнит, что мы с ней состоим в клубе «тех, кто не любит есть как люди»). И, наконец, видео с нежным танцем родителей: папа слегка сбивался с ритма, мама делала вид, что так и задумано, а бабушка на заднем плане показывает им правильные движения.

Кажется, они и без нас неплохо провели время. Я рассмеялась, забывая сразу все обиды и разочарования. Хотя пару минут назад была готова устроить мини-апокалипсис.

Я ещё рассматривала фото, когда в дверь постучали. Рик открыл, загораживая визитера от меня, что-то быстро сказал и захлопнул дверь. В руках у него оказалась коробка пиццы.

— Пиццы?

На Аурелисе этого земного деликатеса не было в принципе. Я специально узнавала — здесь вообще не было развитой сети быстрого питания. И планировала решить эту проблему — не сейчас, а когда всё устаканится в моей жизни. «Каждому студенту — возможность покупать пирожки между парами!» — как часть политической программы.

— А это ещё один сюрприз, — улыбнулся Рик. — Агафья Петровна хотела сообщить тебе лично, но… Раз сегодня так вышло, сообщу я.

Я навострила уши. Может, пока Рик совершал свой героический полёт за миллионы световых лет за ромашками, бабушка сгоняла заодно за пиццей?

— В общем, Агафья Петровна времени зря не теряла. Я предоставил ей небольшой займ, и она открыла семейный ресторан в центре столицы. Отбоя от клиентов нет — очередь растянулась до соседней галактики, и, говорят, даже правитель финистов вчера заказал три пиццы «Илья Муромец». Пицца как раз оттуда. И именно там мы должны были сегодня ужинать.

Он привлёк меня к себе и поцеловал в макушку.

Я снова выхватила у него квантофон и стала пересматривать фото более внимательно. Если это фото нашего семейного заведения, то меня интересует всё — от вывески до мыльницы. Вывеска гласила: «У бабушки царевны» — и эмблема короны. Умопомрачительно!

— Значит, теперь у нас есть семейный бизнес, — улыбнулась я. — Интересно, что будет дальше? Бабушка откроет сеть пиццерий на всех планетах коалиции? Или начнёт экспортировать пиццу в соседние галактики?

— Думаю, второе, — подмигнул Рик. — Она уже обсуждает с финистами условия межгалактического франчайзинга. Говорят, их послы в восторге — пицца оказалась эффективнее любых дипломатических нот.

— Кто бы мог подумать, что мой вечер и настроение спасёт предприимчивая бабушка.

— И у меня есть идеи, где провести этот вечер — специально для таких бунтарок, как ты, — Рик игриво подмигнул.

— Ох, теперь я точно сомневаюсь, — я сделала вид, что колеблюсь. — Смотря, какие там правила нарушают…

— Все! — он рассмеялся.

Мы сидели на крыше стеклянной башни академии — такой высокой, что казалось, будто до земли не пара сотен метров, а миллион световых лет. Вокруг — только мерцание ночного города внизу и бескрайнее чёрное небо над головой, по которому кто-то щедро рассыпал блёстки.

Я вглядывалась в россыпь светящихся точек, пытаясь отыскать хоть одно знакомое созвездие. Большая Медведица? Или это уже Плеяды? Вот что значит астрономическая безграмотность: когда ты стоишь на пороге вечности, а всё равно путаешь Орион с кухонным дуршлагом.

Он сидел рядом — спокойный, невозмутимый, с этими своими белоснежными крыльями, которые трепетали от ночного ветра. Практически ангел. Страж между землёй и вечностью. А я — как простая смертная, которая в этот момент больше всего на свете хотела не постичь тайны мироздания, а доесть последний кусок пиццы.

— И всё-таки, — я ткнула пальцем в небо, — вон та яркая точка — это Полярная звезда?

— Опять не угадала, — Рик тихо рассмеялся, слегка развернул крыло и накрыл меня им, защищая от прохладного ночного ветра. Белые перья коснулись плеча — мягкие, тёплые, будто облако, которое решило меня обнять.

Никакого пафоса. Никаких свечей, скрипок или романтических серенад. Но почему-то именно в этот момент всё казалось особенным.

— Знаешь, — я откусила ещё кусочек и вздохнула с удовлетворением, — если бы мне год назад сказали, что я буду есть пиццу на крыше стеклянной башни под крылом ангела, я бы решила, что это начало какого-то очень странного фильма.

— А сейчас? — он чуть склонил голову, и в его глазах заплясали отблески городских огней.

— А сейчас я думаю, что реальность ещё более странная, чем я могла себе нафантазировать. Потому что башня — это моя академия, ангел — мой жених-финист, пицца — из ресторана бабушки, а я сама — властительница всего этого… — Я указала на небосвод. — И это всё не декорация из чёрного бархата, на которую просто кто-то пролил банку с глиттером… а целые миры.

Он снова рассмеялся, и я поймала себя на мысли, что даже вечность, наверное, не смогла бы предложить что-то более совершенное, чем всё это и последний кусок «Ильи Муромца» на двоих, который я поспешила доесть первой. Я невольно вздохнула — не от грусти, а от того идеального сочетания сытости, прохлады ночного ветра и ощущения, будто мир на мгновение замер, чтобы дать нам передышку.

Он уловил этот вздох и вдруг запел — тихо, мелодично, почти шёпотом. Голос у него был такой, что, казалось, звёзды прислушивались, слегка склонившись к нам. Никакой музыки — только его пение, чистое и невесомое, как лунный свет.

— Ну что, — он протянул мне руку, — потанцуем? Раз уж оркестр сегодня не явился.

Я рассмеялась, но руку приняла.

— Ты уверен? Я, между прочим, наступаю на ноги даже самой себе, когда пытаюсь танцевать.

Он мягко потянул меня к себе. Его крылья слегка дрогнули и взмахнули. Неожиданно я почувствовала, как отрываюсь от поверхности — всего на метр, не выше, — и мы закружились в медленном танце над стеклянной башней.