А теперь я стою на краю трапа, ветер треплет волосы, солёные брызги бьют в лицо, а внизу — бурлящая бездна. Чёрная, дикая, неукротимая. Волны вскипают пеной, как будто смеются надо мной: «Ну что, решишься?»

Но корабль всё ещё рядом — его борт в нескольких шагах, мачта покачивается в такт волнам, словно качает головой: «Не вздумай шагать туда». И страховочный трос — его рука на моей талии — всё ещё держит.

Но это не ограничение, не контроль, а прочная верёвка, которую используют водолазы. Надёжная связь с тем, кто держит другой конец на поверхности. Гарантия, что я всегда смогу вернуться.

В глазах Рика — не гнев, не обида, а тихая, глубокая печаль, как у человека, который видит, как ребёнок, которого он растил и оберегал, впервые делает собственный шаг — и знает, что должен отпустить.

Он снова притянул меня к себе — так, будто это последний раз. Обнял, будто хотел впечатать меня в себя, сохранить внутри, как драгоценный артефакт, который вот-вот исчезнет. Его пальцы зарылись в мои волосы — нежно, почти отчаянно.

— Прости меня, — шепнул он, и голос прозвучал непривычно хрипло. — Я всё исправлю.

Эти слова вывели меня из равновесия. Что? Чего я не знаю? Внутри всё заледенело от недоброго предчувствия. Я-то ожидала чего-то вроде «Останься, я смогу тебя защитить» или хотя бы драматического монолога с клятвами верности. Но нет — лаконичность, от которой по спине пробежал ледяной озноб.

Его губы коснулись моего лба — как благословение и одновременно как прощание. Поцелуй вышел не страстным — словно печать на письме, которое уже отправлено и, увы, возврату не подлежит. В этот момент я остро почувствовала, как земля уходит из-под ног, а мир вокруг теряет чёткие очертания.

— Слушайся Ракету, — он сделал паузу, и я услышала, как он сглатывает (видимо, там, внутри, шла напряжённая работа по перевариванию какой-то особо горькой правды). — И не выходи на связь. Я сам с тобой свяжусь, как будет возможность.

Рик меня ужасно напугал этими простыми словами. То, что ему сообщил Кащей, явно было серьёзной угрозой — из тех, о которых благородно умалчивают, чтобы «не тревожить даму». Я вцепилась в его рубашку, намереваясь устроить допрос с пристрастием (или хотя бы экспресс-версию), но Рейвен лишь покачал головой с видом философа, созерцающего тщетность бытия, и мягко подтолкнул меня в спину — навстречу Кащею, который терпеливо дожидался меня на трапе. В груди разливалась тяжёлая, давящая пустота.

Его рука на моей талии разжалась — как будто он почувствовал, что нить, связывающая нас, натянулась до предела и готова лопнуть с тихим щелчком, словно перетянутая струна, которая вот-вот издаст последний жалобный звук.

Ветер усилился, швырял волосы в лицо, толкал — то ли подгоняя «Уходи, пока не стало слишком поздно», то ли пытаясь остановить «Если уйдёшь, то не сможешь вернуться». Интуиция? Или просто сквозняк с философскими наклонностями? В ушах зазвучал тревожный гул, а в голове крутилась одна мысль: «Что-то идёт не так. Что-то вот-вот случится».

Я оглянулась на Рика в последний раз, улыбнулась ему.

А потом мы с Лютомиром вошли внутрь, и люк с тихим шипением закрылся за нами — словно поставил точку в этой сцене.

Я ахнула. Внутреннее убранство корабля напоминало одновременно космический лайнер и древний дворец — словно кто-то решил скрестить «Энтерпрайз» с тронным залом царя Салтана. Стены были отделаны матовым чёрным металлом, но по ним вились золотые узоры — словно реки расплавленного солнца, застывшие в полёте. Они тянулись вдоль панелей, обрамляли иллюминаторы и сходились к центру мостика, создавая иллюзию, будто мы попали в сердце какого-то гигантского механизма, работающего на чистом пафосе.

Лютомир уверенно прошёл к капитанскому креслу, сел, положил руки на золотую панель перед собой.

— Пристегнитесь, пассажиры, — бросил он с улыбкой. — Взлёт через три… два…

Ракета, не дожидаясь команды, бодро запрыгнула в кресло второго пилота. Устроилась поудобнее, вытянула лапы, повернула морду к Лютомиру и ехидно заметила:

— Ну что, зубы проветриваешь? Радость так и прёт, что заполучил царевну в своё расположение? Смотри не заржавей от счастья.

Я покраснела, а Лютомир лишь усмехнулся, не отрываясь от приборов:

— Ракета, твоя забота о моём душевном равновесии трогательна. Но я всего лишь выполняю долг.

— Долг, долг… — протянула собака с напускным сомнением. — Знаю я ваш долг. — Она тяжело вздохнула и продолжила: — Ладно, повелитель, рассказывай, как там Мурзик?

Лютомир рассмеялся:

— Жив, здоров и по-прежнему считает себя главным в дворце. Вчера он устроил дипломатический скандал: отказался позировать для нового гобелена, потому что художник нарисовал ему слишком маленькие усы. Пришлось переписывать.

Лютомир бросил на Ракету уже более серьёзный взгляд:

— Он очень обрадовался, узнав о вашем визите. Скучно ему, конечно, а тут столько свободных ушей. Уже составляет список поучительных сказок.

— Расскажите, пожалуйста, про Пушкина. Он действительно был у вас в гостях, раз смог написать про Лукоморье? — Алька аж подалась вперёд, навострив уши.

— Нет, Пушкин был хранителем знаний на Земле, просто в художественном ключе популяризировал знания, полученные от предков. К несчастью, своим трудом навлек на себя беду. Галактическая коалиция нашла его и устранила через Дантеса, — вздохнула Ракета.

— Какой ужас! — подруга приложила ладошку ко рту в непритворном шоке.

Я пристегнула свою любимицу к креслу, а сама села в пассажирское рядом с девочками. Не теряя времени, я извлекла из кармана квантофон и отправила в семейный чат лаконичное сообщение:

«Убыла в Лукоморье с дипломатической миссией. Буду вне зоны доступа. Не волнуйтесь».

И тут же отключила его, не дожидаясь шквала вопросов — пусть родные понервничают в тишине. Всё равно у меня нет для них правдивых ответов.

— У нас с девочками есть пара идей, как снять его с цепи, — примирительно сказала собака.

Я невольно вынырнула из своих грустных мыслей. Ох и Ракета — у неё всё на десять шагов вперёд рассчитано. Я вот вообще не в курсе, что у нас есть какие-то идеи.

— Я уже обратил внимание на причёски твоих спутниц, — Кащей улыбнулся Але и Яре, а я вдруг сообразила, что моё дурацкое предположение о том, что Ракета проводила отбор по причёскам, угодило точно в цель.

— Хватит говорить загадками, — буркнула я. — Кажется, вы меня забыли поставить в известность. Заинтересованная Алька активно закивала, подтверждая, что тема её причёски тоже её касается. А Яра сидела, подперев щёку кулаком — кажется, эта девочка непроста: она явно понимает, о чём речь.

Лютомир поймал мой воинственный взгляд.

— Наберитесь терпения, — примирительно сказал он. — На месте введём вас в курс дела.

Я лишь вздохнула, потирая виски. Что не укрылось от его цепкого взгляда.

— Плохо себя чувствуешь? — тревожно спросил Лютомир, нахмурившись.

Я покачала головой:

— Нет, просто устала немного. И от загадок, и от тайн.

Корабль мягко загудел. За иллюминатором пространство начало искажаться — сначала едва заметно, потом всё сильнее.

— Переход через пять секунд, — объявил Лютомир.

— Поле под контролем, — важно отозвалась Ракета.

В этот момент корабль слегка завибрировал, золотые линии вспыхнули ослепительным светом, а за иллюминатором привычный космос сменился туманным пейзажем — с мерцающими линиями и тусклыми пятнами, прямо как чёрно-белое кино. Такого я ещё не видела.

— Мы внутри, — спокойно произнёс Лютомир. — Курс на Лукоморье.

Я поспешила прояснить этот момент, стараясь не выдать нарастающую панику:

— Внутри чего?! Мы же даже в открытый космос ещё не вышли. На каких, простите, принципах летает ваш корабль? Это не варп, не кротовые норы… Это что, магия?

Лютомир снова отвернулся от приборов и коснулся меня взглядом: