— Если можно назвать тело в стазисе отцом, — верно подметил Лют с грустной иронией.

— Между прочим, я тебе завидую, — вскинулась Желанна. — У тебя была полная свобода. А у меня… вот… — она протянула руку.

Мы все внимательно уставились на кисть. Лично я увидела только шикарный японский маникюр. Вероятно, здесь он называется как-то иначе.

— Только не говори, что это перстень Лады, — видимо, только пушистый гуру располагает настолько полным архивом знаний, чтобы распознать вещицу.

— Да ладно, — она выпучила глаза. — Поясняю для непосвящённых: у славян принято почитать родителей. Не в переносном смысле. Иначе говоря, это перстень послушания — носитель вынужден исполнять волю и наказ старшего в роду. Буквально. Ослушание — смерть.

— Жуть какая. Милая у вас мамочка, — посочувствовала я, пока остальные глубокомысленно переваривали услышанное. — Так, а почему она не поддерживала общение с сыном? — Я хотела сказать, что это жестоко, но теперь понимала: неактуальное.

— Ой, ты не знаешь маму. Она очень прагматичный человек. Сжигать мосты — это про неё.

Возможно, талмуд инквизиторов всё же точно отражал суть тех самых славян. Древняя Василиса — яркое тому подтверждение.

— Так, а что заставило её передумать? Прервать изоляцию и построить мосты заново? Просто забота о родственнице в стопятьсоттысячном колене? Сгинула бы и ладно. Прости, но это не прагматично, — Лютомир бил, как всегда, точно в цель — будто у него в голове встроенный радар на логические нестыковки.

Желанна сложила руки на коленях и повернулась к нему:

— Ты прав, брат. Причина всему — древнее пророчество: на руинах Яви явится та, в ком течёт разбавленная кровь. Она снимет проклятие и вернёт равновесие. Василиса считает, что это и есть Алиса.

«Вот уж комплимент — „разбавленная кровь“», — язвительно подумала я. — «Почему не „эпичная избранная“? А то звучит так, будто меня развели водой, как дешёвый сок. Содержание натуральных ингредиентов не более 10 %».

Лютомир массировал свой висок, призывая извилины крутиться быстрее — похоже, его мозг сейчас работал на пределе.

— Подумайте сами, — жарко сказала Желанна, окидывая взглядом всех нас. — У Рика продолжается рост крыльев, потому что он выполнил главное условие — отказался от силы ради Алисы. И она подняла отца из стазиса. Сняла проклятие и с того, и с другого. Золовка тыкнула в меня пальцем.

— Ну-ка, ну-ка, а это интересная теория, — подала свой голос Ракета. Она вскочила с кровати и ухватила зубами нож со стола, передавая его Лютомиру.

Он принял столовый прибор и начал вращать в руках, проверяя лезвие на свет — так, будто собирался не проверять бессмертие, а нарезать сыр к чаю.

— Что вы делаете?! — я в нетерпении переместилась поближе, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.

— Да вот хотим проверить, бессмертен ли твой Кащейка, — просветила меня собака.

Я тут же попыталась вырвать нож из руки Люта:

— Ну уж нет! Ты что, собрался тут самоубиться? Просто ради эксперимента? Да и вообще, Кащеи теряют бессмертие после брака, разве нет? А мы не связаны узами…

— Мы связаны не менее крепкими узами, милая, — проговорил он с улыбкой, от которой у меня заёрзали в животе наши зайки. — Подписание договора — официальная формальность. А мы перешли сразу к…

Я заткнула ему рот ладонью.

— Да ладно, я уже поняла — мы сразу консумировали союз.

Я густо покраснела, чувствуя, что сейчас стану цвета варёного рака. «Я что, опять случайно вышла замуж?»

— Даже если так, это не повод себя убивать! — выпалила я.

— Успокойся, просто один маленький порез — и мы поймём, вернулось ли бессмертие назад, — Ракета решительно оттолкнула меня пушистым задом, будто я была не человеком, а мешающим предметом мебели.

Лютомир полоснул ножом по ладони.

Я почувствовала, как мир начал медленно вращаться вокруг своей оси — причём явно не по эллиптической орбите, а по какой-то замысловатой синусоиде. Запах ржавого металла, ещё секунду назад казавшийся драматично-героическим, вдруг обернулся чем-то донельзя противным — будто кто-то решил поджарить на завтрак старый гаечный ключ.

«О нет, только не сейчас», — пронеслось у меня в голове, пока ноги уже сами несли меня к санузлу. Беременный токсикоз, которого я так надеялась избежать, видимо, решил, что пора напомнить о своём существовании.

В комнате позади раздался оглушительный грохот, сопровождаемый отборными выражениями. Спустя минуту Лютомир уже стоял рядом, самоотверженно придерживая мои волосы, как опытный парикмахер перед сложной стрижкой.

— Убери! — прохрипела я, думая, что на руке всё ещё кровь.

— Да нет же, порез уже затянулся, — терпеливо пояснил Лютомир.

Наконец мой желудок освободился от чая и прочего. Пошатываясь, я встала, открыла кран и плеснула в лицо ледяной воды.

Неожиданно в тесном помещении нас стало ещё больше. Рик оттеснил меня от раковины.

— Прости, Алиса, всего секунда, — он набрал в кружку воды и выскочил обратно.

— Что там происходит?

— Желанна упала в обморок, — пояснил Лютомир.

— О-ла-ла! А я говорила: не стоит тут ставить мазохистские эксперименты, — я сверкнула на него недовольным взглядом.

— Но я же не знал, что вы обе такие кисейные барышни, — не купился Кащей. — В следующий раз припасу нюхательную соль.

Я ворвалась в комнату. Желанна сидела на кровати, бледная, и нервно обмахивалась журналом «Звёздные малыши: 9 месяцев хаоса». «О боже, только бы никто не заметил, чем я зачитываюсь в тихие минуты уединения!» Я молниеносно выхватила издание из рук бедолаги и с лихорадочной поспешностью запихала его в недра комода.

Рик тем временем методично наводил порядок среди последствий погрома: собирал осколки разбитых чашек, поднимал опрокинутый заварник.

Сердце моё замерло, превратилось в ледяной комок, когда Лют решительно направился к комоду. Его шаги отдавались в моей голове. «Он заметил?» Паника ударила в виски, и я бросилась на защиту ящика — встала грудью на амбразуру. Не хватало только шашки в руке для полной картины героической, но безнадёжной обороны.

Наша молчаливая схватка заставила всех участников чаепития застыть в причудливых позах: Рик с чашкой в руке замер на полпути к мусорному ведру, Желанна застыла с приоткрытым ртом, Ракета вывалила язык.

Мы сражались не на жизнь, а на смерть. Я упёрла ладони в его грудь, чувствуя, как под тканью рубашки бьётся его сердце — ровно, неумолимо. Лют, не теряя хладнокровия, взял меня за шкирку и слегка отодвинул — легко, почти небрежно. Я, не привыкшая сдаваться без боя, вцепилась в рукав его рубашки, словно в последнюю надежду. Ткань не выдержала и с резким треском разорвалась.

Я снова бросилась на перехват — стремительно, отчаянно. И всё это — в гробовой тишине, нарушаемой лишь учащённым дыханием и стуком сердец.

Лют строго посмотрел на меня — его взгляд был тяжёлым — и, не дождавшись признаков капитуляции, решительно отодвинул меня за свою спину одним чётким движением. Гендерные различия и очевидный перевес в силе сделали своё дело — я оказалась в тылу, побеждённая, но не сломленная.

Закрыла лицо руками, пытаясь унять бурю эмоций. Когда я решилась открыть глаза, Лют стоял передо мной с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой и держал в руках мой злосчастный журнал. В его глазах плясали озорные искорки.

Разбудили меня звуки стройки на заднем дворе пиццерии — грохот, лязг, гул моторов. Кто-то за ночь снёс все здания и даже начал рыть котлован впечатляющих масштабов. Что это, чёрт возьми?

Широко зевая, я спускалась вниз, в кафе, и вдруг осознала: не слышно привычного шума. Ни звона посуды, ни голосов посетителей — только гнетущая тишина. Но… Мы не можем быть закрыты. Никак не можем. Зная бабушку, могу с уверенностью утверждать: даже на смертном одре она не захлопнет двери своего заведения.

Перепрыгивая через порожки, я ворвалась в зал, гонимая тревогой, — и застыла, поражённая. Всё моё семейство в сборе: бабушка деловито накрывает на стол; мама уговаривает Викусю есть аккуратнее; Егорка болтает ногами и режется в квантофон; Ракета дремлет на коврике — ну и, конечно, папа. А рядом с ним — Лютомир. Мой папа увлечённо что-то обсуждает с Лютомиром!