Я обернулась к нашему подворью.

Прямо ко мне, вздымая сугробы грудью, как ледокол «Арктика» льды Карского моря, неслась Маманя. Её красный платок развевался на ветру боевым знаменем, а лицо выражало такую гремучую смесь восторга, жадности и паники, что я невольно сделала шаг назад, прикрываясь ледяным боком сундука.

— Марфушенька! Душенька! Ягодка моя наливная! — взвыла она, сокращая дистанцию с пугающей скоростью. — Вернулась! И с приданым! Ой, дедушка-то не обманул, ой, наградил сиротку!

Прежде чем я успела выставить локти в защитную позицию, меня поглотило облако запаха. Это был сложный букет: пережаренный лук, несвежая овчина, дешевый ладан и удушающая материнская любовь. Маманя прижала меня к своей необъятной груди с такой силой, что у меня перед глазами поплыли годовые отчеты. Ребра Марфуши, скрытые под слоем жирка и тремя кофтами, жалобно скрипнули.

— Маманя… отставить… удушение… — прохрипела я, пытаясь высвободить хотя бы одну руку, чтобы не задохнуться в недрах её телогрейки. — Кислород перекрыли!

— Ой, исхудала-то как! — причитала она, наконец отпуская меня, но тут же принимаясь ощупывать, как таможенник подозрительный груз. Её шершавые ладони прошлись по моим щекам, размазывая остатки свекольного макияжа еще сильнее. — Глаза-то, глаза — как у волка голодного! А рожа-то… Марфуш, ты чего, в лесу с лешими дралась? Чего это ты в краске-то вся, да пятнами пошла? Аллергия, что ль, на еловую пыльцу?

— Это производственные издержки, — я наконец вырвалась из её цепких рук, поправила сбившийся на затылок платок и вдохнула морозный воздух полной грудью. — Маманя, прекратите истерику. Мы теряем драгоценное время. Где логистическая поддержка? Почему ворота настежь, а персонал бездействует?

Маманя замерла, хлопнув белесыми ресницами. В её водянистых глазках промелькнуло мимолетное подозрение, что доченька в лесу не только подмерзла, но и головой об сосну приложилась конкретно. Слова «логистическая поддержка» и «персонал» явно не входили в её лексикон, состоящий в основном из уменьшительно-ласкательных суффиксов и отборных проклятий в адрес падчерицы.

Кстати, о падчерице.

Настенька стояла чуть поодаль, у самого крыльца, вжавшись в резной столб так, будто хотела слиться с древесиной и стать элементом декора. Тонкая, бледная, в одном легоньком сарафанчике и дырявой шали на таком морозе — прямо ходячая антиреклама охраны труда. Губы у неё посинели, и она дрожала так сильно, что я слышала стук её зубов даже сквозь довольное чавканье Турбины, доедающей калитку.

В её огромных глазах, полных слез, застыл привычный, выдрессированный годами страх. Она ждала. Ждала, что сейчас «любимая сестрица» начнет орать, требовать горячего сбитня, таскать её за косу и, по старой доброй традиции, запустит в неё валенком или поленом.

Я смотрела на неё и видела не сказочную героиню, а классического выгоревшего сотрудника. Потенциал есть, исполнительность на уровне, но мотивация ниже плинтуса, а уровень кортизола зашкаливает. С таким персоналом каши не сваришь, а бизнес не построишь. Затюканный работник — это брак на производстве.

— Настя, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без тех визгливых ноток, которые, видимо, шли в базовой комплектации этого тела.

Сестра вздрогнула и почти присела, инстинктивно прикрыв голову руками.

— Не губи, Марфушенька! — пискнула она срывающимся голосом. — Всё сделаю! И печь истопила, и полы вымыла, и воды наносила… Только не бей!

— Настя, прекрати этот дешевый мелодраматизм, — я поморщилась. Голова начинала гудеть от холода и шума. — У нас на повестке дня разгрузочно-погрузочные работы, а не театральная постановка крепостного театра. Встань ровно. Осанку испортишь — замуж никто не возьмет, так и будешь в девках куковать со сколиозом.

Настя медленно выпрямилась, глядя на меня как на говорящую щуку, которая вдруг начала цитировать Трудовой кодекс.

— Возьми… — начала я и осеклась.

Взгляд упал на её тонкие руки, красные от мороза и тяжелой работы. Кожа обветренная, костяшки побелели. Если она сейчас потащит этот сундук, у неё позвоночник в трусы ссыплется. А мне нужны здоровые работники. Больничные листы в этом веке не оплачиваются, а ДМС у Морозко не предусмотрено.

— Нет, сама не бери, пупок развяжется, — поправила я себя. — Мужиков зови. Вон, соседи за забором уши греют. Пусть сундук в избу тащат. И скажи им — осторожно! Если хоть одну зазубрину на отделке поставят или, не дай бог, уронят — депремирую всех до седьмого колена. Прокляну так, что у них куры нестись перестанут, а коровы начнут молоко с уксусом давать. Поняла?

Настя подняла на меня взгляд. Удивление на её лице начало медленно, словно ледоход по весне, вытеснять ужас. Марфуша, которая заботится о чужом здоровье? Марфуша, которая говорит сложными предложениями без мата и угроз физической расправы? Это был системный сбой. В её голубых глазах читалось: «Error 404: Evil Sister not found».

— Чего встала? — Маманя опомнилась первой. Её материнский инстинкт подсказывал: если дитятко командует, значит, так надо. Она немедленно включила режим «верного зама». — Слышала, чего Прынцесса сказала? А ну бегом за кузнецом Микулой и сыновьями его! Живо! Одна нога здесь, другая там!

Настенька сорвалась с места, едва не запутавшись в собственных стоптанных валенках, и помчалась к калитке, на ходу подбирая шаль.

Я же перевела тяжелый взгляд на свиней. Турбина уже догрызла верхнюю перекладину и теперь примерялась к петлям. Две другие свиньи — одна пятнистая, другая совершенно белая, с наглыми голубыми глазами — рыли снег у крыльца, пытаясь откопать прошлогоднюю траву.

— Так, а эти биологические активы куда? — я указала рукавицей на хрюкающую тройку. — Есть у нас парковочное место? Хлев, загон, крытое складское помещение?

— Так в сарай их, радость моя! — Маманя засуетилась вокруг меня, стряхивая несуществующие пылинки с моего плеча и пытаясь одновременно заглянуть в замочную скважину сундука. — Ох, и кабаны! Жирные! Сала-то сколько будет… Смалец натопим, колбас накрутим! На три зимы хватит!

Свиньи, словно поняв намек на их гастрономическое будущее, хором издали такой грозный, низкочастотный рык, что с крыши сарая съехала шапка снега, а Маманя резво отпрыгнула к колодцу, перекрестившись. Из ноздрей Турбины вылетело облачко синеватых искр, и она посмотрела на мою мать взглядом, в котором читалось: «Сама ты колбаса, старая».

— Не советую, — заметила я сухо, выплевывая очередную скорлупку от ореха (рука снова сама потянулась в карман, проклятый рефлекс Марфушиного тела). — Это спецтехника от Морозко. У них, похоже, встроенная защита от несанкционированного забоя. И характер скверный. Загони их в сарай, но аккуратно. И дай чего-нибудь пожевать. Только не калитку. Калитку я сама спишу по акту ветхости, когда новый забор ставить будем.

— Новый забор? — Маманя моргнула. — Да на какие шиши, доченька? Мы ж последние медяки на твои румяна потратили… Да на петушков сахарных…

— Румяна? Что Вы потратили? Из свеклы мои румяна-грозно шикнула я на маманю

— На сундук смотри, — я кивнула на ледяной ящик, который переливался на солнце, как огромный бриллиант. — Там наш стартап капитал. Надеюсь.

Через десять минут во дворе было не протолкнуться. Пришел кузнец Микула — огромный, бородатый мужик, похожий на медведя, которого разбудили раньше марта. С ним были два сына, такие же угрюмые и плечистые. От них пахло железом, махоркой и той особой деревенской безысходностью, которая бывает у людей, работающих за еду и идею.

Они косились на свиней с опаской (Турбина щелкнула зубами в сторону младшего сына, и тот побледнел), на мой «боевой раскрас» — с недоумением, а на сундук — с благоговейным трепетом. Сундук, кстати, начал вести себя странно: от него исходил ощутимый холод, и снег вокруг него не таял, а наоборот, покрывался ледяной коркой.

— Ну, взяли! — скомандовал Микула, плюнув на широкие ладони и ухватившись за кованые ручки. — Эх, раз! Тяжелый, зараза! Словно камней накидали или мертвеца свинцом залили.