Волосы я и вовсе уложил на пробор пока мокрые, пусть подсохнут. Выгляжу теперь, как ботаник. Еще и с игрушкой-драконом в руках. Хорошо, хоть карга спит крепким сном. Еще бы, столько золота сожрать! И запить бензином.

Я вкатил мопед во двор соседки, осторожно примостил его в сарае, так, чтоб надгрызенного бензобака было не видно. Вроде хорошо встал? И даже паук с потолка на меня не упал.

— Это ты, Кирюшенька? — ненавижу, когда меня так называют, но промолчу, — Как все прошло? Съездил за травами для мамки своей сумасшедшей? Отпустить ребенка в горы в такую жару! Одного! Без воды и еды.

— Все замечательно. Простите, я очень тороплюсь заварить мамочке чай. Ей нужно восстанавливать силы, — соседка стоит в проеме двери. Захочешь — из сарая не выйдешь, нужно ее чем-то отвлечь. Может, колечко серебряное подарить? Все равно собирался, — А вот это вот вам. В горах нашел. Носите на здоровье. Камушек, как ваши глаза — васильковый.

— Ах! — соседка, чисто сорока, схватила кольцо и поднесла к глазам, — И не жалко?

— Вы такая добрая, для вас мне совсем ничего не жалко

— Тут какое-то клеймо, вроде… Кирюш, а травы-то где?

— Травы? Какие травы? — Для мамы.

— А, да у меня в кармане. Там немного.

— Совсем перегрелся на солнце, — покачала женщина головой.

Я выскользнул на улицу и чуть не бегом рванул по дороге. Вот и соседский двор, а вот и наш забор. Прыжок, несколько шагов по траве, заветное окошко. С какой скоростью я перелетел через подоконник — чистый паркур! Дракона уложить в кровать так, чтоб только морда торчала. Самый кончик носа. Тело в носок. Крылья мешают! Растопырила, тоже мне. Бессовестная. Кое-как упихнул. Фух, теперь не заметно. Знать бы еще, откуда маме достался дракон? И нет ли там еще чего интересного? Горгулий, например, я бы их на рынке продал. А что? Птичий рынок и в нашем городе существует.

Теперь бы попить. Хоть глоток холодного чая. Интересно, мама еще спит? Или уже встала? Хоть бы спала. Я тихонько выскользнул в соседнюю комнату. Дом устроен как улитка, не знаю, какой мутный гений его построил. Одна комната, потом вторая и так по кругу. Мамина спальня чуть на отлете. Тихонечко, на цыпочках, я пробрался к двери. Теперь нужно приподнять ее вверх за ручку, чтоб не скрипнула. Так! А теперь на себя.

Сквозь узкую щель показалась спина того самого маминого гостя. Только теперь он без смешной шапки на голове. Сидит, что-то в ее шкафу крутит. Стоп! А это что такое? Дверь? Просто проем? И я о ней еще ничего не знал? Мамин знакомый выкатился сквозь шкаф на другую сторону, и мама ничуть этому не удивилась. Предательница! Шагнула следом за ним. Теперь меня и этих двоих разделяет что-то вроде мутного стекла. А над ним куцые жалюзи висят. Мать что, думала, я совсем глупый и ничего не замечу? Ну, мама! Нет, скандалить я сейчас точно не стану. Позавтракаю, подожду, пока ты из дома уедешь, а потом уж проберусь куда захочу.

Я прошел на кухню. На нашей клеенке лежат два бараньих рога. Красивая компенсация аморального поступка мамы и этого, как его, Талита, получится. Продам антиквару! Есть у меня и такой знакомый на рынке. Хотя нет, это уже будет грабеж. Пока просто приберу в шкаф. А там видно будет.

— Месть — это такое блюдо, которое подают холодным, мамочка. Дракона мне подарила, а сказочный мир не показала? Ну-ну. Собачку вручила! Ненавижу, когда ты меня держишь за маленького ребенка или идиота! Где в этом доме еда? Опять ничего готового нет. Те остывшие котлеты, которые я скормил карге утром, не считаются. Тринадцатилетнему ребенку ещё принято готовить завтрак, кто не знал. Как есть-то хочется! Хоть бы и котлеты, которых нет.

Ильвалэль

Лес укроет, убаюкает в чаще, словно родная мать в своей утробе, только здесь я могу мечтать о спасении. Надеяться на великое чудо. И кровь стучит в горле, ноет сердце, я сомневаюсь в себе, в том, какое принял решение. Ведь я предал Черную гору, не исполнил приказ, напал на старейшину, сбежал. Укутался ночью, как поступает каждый предатель! Каждый вор! Так неужели я один из них? Из тех, кто преступил через честь, наплевал на свой род и устои? Ведь я тоже украл. Украл у горы! Ограбил свой дом, семью, добровольно расстался с честью, с тем местом, где меня так долго растили, где пеклись о моей судьбе столько лет. Научили сражаться, держать конский повод в руках, вонзать меч в податливое сердце войны, чтоб та угасала. И все позади, вот моя благодарность — сбежать. Сделать это подло, постыдно, посреди ночи, никому не глядя в глаза, не простившись.

Я остановился. Упёрся лбом в ствол дерева. Всюду мерещатся шаги, кажется, воин уже ступает неслышно за моею спиной. Такой же эльф, как и я, тот же дроу, только мне он теперь враг. Ведь друзей у меня не осталось, а родных уж тем более. Все как один отреклись от меня. Ильвалеля больше не существует, погиб. Осталась лишь пустая, лишенная достоинства оболочка. Так сказал старейшина, и сейчас я с ним почти согласен. Только больно расставаться с самим собой, со своей волей, чувствами, честью. Не так я хотел завершить свой путь. Но, Ильвалеля больше нет, уж прежнего его точно не существует. Наследник величайшего рода, дроу, что ни разу не замарал свою честь и вправду погиб. Нет его больше. И вновь я чую шаги за спиной, а может, мне просто мерещится?

В ушах так и стучит набатным колоколом стыдное слово «вор». Я вор. Я украл. Нет, не украл, ограбил, что еще хуже. Ведь старейшина, который пытался меня удержать или ранен, или убит. И мне отчего-то хочется надеяться на второе. Глупость, просто невероятная глупость и подлость — напасть на ценнейшего члена нашей горы, когда мы вот-вот должны смести все Королевство с лица нашего мира, отрезать мечом все их благодатные земли, чтоб наконец-то присоединить к своим. Война будет долгой, и это неоспоримо. Черной горе необходимы советники, умудрённые опытом войн, нужна делари.

Я же ограбил чёрную гору, увел в лес себя самого, спрятал под покровом ветвей. Так спасся я или ошибся? Вокруг лес, он качает опахалами ветвей, возносит молитвы древним богам. А я даже этого не могу, потому что не готов каяться. будто я не чувствую никакой вины за собой. Не готов я стать жалкой куклой, не хочу быть подарком для ведьмы, не могу этого допустить. И сам себе кажусь жалким, не удается даже себя убедить в собственной правоте. Всю жизнь в мгновения сомнений я выбирал Черную гору, даже когда от этого выбора зависела моя жизнь. Мне казалось проще, честней, правильней, лучше отдать все во славу родины моей, уступить в дань благодати под чёрными сводами камня. Так поступил бы любой дроу, в котором ещё теплится огонек чести.

Но Ильвалеля больше нет, есть я, лишенный всего. Не дроу больше, но пока и не раб. Так может, я нынешний ничего и не должен горе? Она мне не родина, не обитель, семьи моей для меня больше нет. Я — чужак, отщепенец, судьбы всех дроу должны волновать меня не больше, чем орочьи. Пусть живут так, как знают. Я выброшен, а значит, свободен. Или нет? Или я не расплатился с горой? Может, мало было пролито моей крови в боях, может, плохо я защищал интересы горы? Глупость. Не в чем попрекнуть Ильвалеля. А уж меня и подавно. И я вновь побежал, подъятый стыдом, горечью великих потерь, несправедливостью.

Отец! Во всем, что случилось, я виню его. Уверен, это он выбрал меня в жертву. Точней в подарок для делари. Его воля и его решение сломить мне судьбу, избавить себя от сожалений, от кляксы на чести. И я не виновен в том, что напоминаю всем полукровку. Ведь то, что я — т чистокровный дроу было доказано и не раз. Бежать. Чем дальше, тем лучше. Чтоб не нашли, не увидели подлеца. Не хочу разговоров, не хочу убеждений. Я таков как есть. Да, я украл у горы себя, да я виновен. Но оставаться и покорно ждать того часа, когда меня отдадут в руки ведьмы, я точно не буду. Быть может, потом отправлю горе немножко серебряных монет в плату за украденного раба. Ведь именно этим словом обозначил мой статус старейшина. Ветви хлещут по лицу, кажется, рассечена бровь, капля не то росы, не то моей собственной крови норовит скатиться в глаз. И нет времени на то, чтобы поправить волосы, провести рукой по лицу.