— Это надо быть такой непрактичной! Ты меня слышишь? — громкие шаги командора раздались в коридоре.

Я едва успела прикрыть спиной потайное отделение ящика с украшениями, вздрогнула. Муж не должен ничего узнать.

— Да, дорогой. Ты прав, — ответила я автоматически.

Главное, чтобы в голос не прорвалась нотка шального веселья. Свобода! Она почти у меня в руках. По губам так и скользит улыбка. Еще какие-то сутки и муж узнает о главном сюрпризе, который я ему приготовила.

— Наконец-то ты научилась со мной соглашаться. Любая другая сделала бы это гораздо раньше! — шаги стихли в столовой.

Фух! Снова можно дышать. Не заметил. Изумруд скрылся в кармане юбки.

— Безусловно. Мне с тобой повезло, ты так много вложил в мое воспитание, — Голос все-таки дрогнул. Понял он что-то или нет?

Удачная сумка для моего дела. Я замотала острые ножницы в домотканое вышитое полотенце. Черный коршун скосил на меня острый взгляд. Грозная птица, в детстве я его опасалась, даже пальчиком не хотела провести по вышитым перьям. Помню, как бабушка надо мной смеялась. Искренне, задорно. Рядом с ножницами на дно сумки легли черные тяжёлые серьги, чеканный браслет — подарок от мамы.

Жаль, она мне не поверила тогда, полгода назад, а значит, не поверит и сейчас. Впрочем, и ладно. Я — позор всего рода, это я помню. В прабабушку пошла, говорят, она была знатной колдуньей. Полотенечко с коршуном досталось мне от нее. А еще колечко, которое я обычно ношу на пальце — почти прозрачное, темно-зеленое. Хоть его не придётся прятать на дно сумки.

В руке у меня сама собой мелькнула фотография девицы с обложки. Дочь банкира, она сумасшедше красива, юна, хорошо образованна, богата и по совместительству любовница моего мужа. Как же мне ее жаль! Вот искренне. Это же надо было и ей умудриться так вляпаться? Душу разъедает почти неуместное сочувствие. Кто бы еще стал жалеть любовницу мужа? А ведь я далеко не святая, скорее уж и вправду ведьма. На обложке золотые локоны обрамляют кукольное личико. Совсем скоро она останется без них, без своего дивного шелка волос. Право, жаль. Или не жаль?

Несколько бритв разных размеров, десяток расчесок, масла, дорогие духи. Что ещё я хочу тайком вынести из своего дома — считай, украсть? Книги? Больше одного тома в сумочку не поместится. А мне ведь еще предстоит выносить вещи Кирилла.

— Где рубашка? — грозный окрик мужа донесся из комнаты.

Я вздохнула, усилием воли опустила глаза вниз в знак вечной покорности. Хорошо хоть сын этого жеста не видит.

— В шкафу, дорогой. Я все погладила.

На дно сумочки поверх своих вещей я уложила пышный шарф. Теперь ничего лишнего не видно. Обвела комнату взглядом, он скользнул по лепнине, задержался на полочке над камином. Столько всего! Любимые мелочи, безделушки, латунная собачка, подсвечник. Неужели все это придётся бросить? В революцию квартиру и то отстояла прабабушка. Пусть не всю, несколько особенных комнат. А я вот так все теперь бросаю.

Муж ворвался в комнату, бывшую гостевую залу, на губах промелькнуло то самое зверское выражение, которое кроме меня не видел никто. Для других Андрей — выдающийся хирург, талантливый доктор, примерный семьянин, добытчик. Даже сын не знает всего. И только я люто ненавижу и боюсь своего палача. Все началось год назад. Или я раньше просто не замечала многих вещей? Все возможно, легко прощать, когда любишь. Вот только делать этого никогда не стоит, наверное.

Теплая рука мужа прикоснулась к лицу пугающе нежно, ласково заправила прядку за ухо. Мне потребовались усилия, чтобы не отшатнуться. Мягкие губы мужа коснулись щеки, для этого ему пришлось нагнуться. Кто бы увидел нас со стороны сейчас, решил бы, что перед ним влюбленная пара супругов. Вот только на самом деле все вывернуто наизнанку. Главное теперь — не дрожать, не трястись… от той ярости, что подступает к горлу. И все же я вздрогнула, еще сильней потупила взгляд, только бы он ничего не заметил. Маска запуганной дурочки дается мне нелегко. Победа будет за мной, отступать некуда, у меня сын.

— Испугалась, дурочка? — бархатный низкий голос, вызывающий доверие.

Муж приник лбом к моему лбу. И недавнее прошлое уже мне самой теперь кажется ложью. Он же такой чуткий, такой заботливый, так мягкий. Мой любимый супруг, тот, кого я сама выбирала, в которого была влюблена. И все наши ночи, разве их можно забыть? Ту самую дикую страсть. Может, ошиблась? Может, мне показалась эта ярость, застывшая в его глазах, пылающая в глубине черного сердца хирурга. Только чуть-чуть пульсирует сумка в руке, словно в ней бьётся и рвется на волю вышитый прабабушкой коршун.

— Прости, — шепчу я.

— Я не увидел твоей машины во дворе.

— Крутились какие-то мальчишки, я переставила ее в другой двор, — говорю почти правду.

Машина и вправду в соседнем дворе, стоит под окнами банка, прямо под камерой. Просто на всякий случай после того, как у меня вчера случайно открутилось колесо прямо на трассе. Благо, скорость не была большой, я испугаться-то не успела.

— Не выдумывай. Ты слишком мнительная. Лучше покажи, где рубашка.

Мы вместе идем к шкафу. Я открываю дверцы под грозным взглядом супруга. Рубашки на вешалке нет. А я вешала ее сюда еще вчера вечером. Чистую, до противного идеально отглаженную. Но как, где? Ведь вешала же! Разве что на телефон не фотографировала. Было и такое в моей жизни, когда казалось, что я все забываю, путаю.

— Где рубашка? Агата, ты меня слышишь?

— Ее тут нет?

Муж замахнулся, его кулак прошел в каком-то сантиметре от моего лица, грохнул о шкаф. Лучше бы по мне! Только страшно, ведь искалечит, он сильный. Но хотя было бы с чем обратиться в полицию. А так — нет побоев, значит, я наговариваю. Не с чем идти, никто моим словам не поверит. Даже мама и та не хочет лезть в наши дела, ведь у меня замечательный муж! Просто сокровище. И зарабатывает, и все вечера проводит дома вместе со мной. Дома! В моей квартире, на Петроградке, в самом сердце хмурого Петербурга. И никакими силами его отсюда не выгонишь. Потому он, наверное, и женился на мне. А как красиво все начиналось. Иногородний студент медицинского вуза, амбициозный, красивый, высоченный. Право жаль, что маньяк, это здорово его портит. Я невольно хохотнула. Еще час осталось потерпеть. Всего час.

Как долго я готовила побег из лап смерти. Только бы теперь нигде не ошибиться. Посмотрим, кто станет смеяться последним. Жаль, что закон совершенно не на моей стороне.

— Ты смеешься? Это, по-твоему, смешно? Агата! Посмотри на меня! Живо, я сказал.

— Рубашка, — намеренно тихо произношу я, — Я же вешала. Она тут была. Я точно помню.

— Или ты издеваешься, или ты сумасшедшая. Слышишь, ты, дрянь?

— Да, ты прав.

Все-таки схватил за локоть, поволок в ванную, вывернул на пол корзину с бельем. Рубашка вся в грязных пятнах от краски нашлась на самом ее дне. Я расхохоталась. Молодец! Играет словно по нотам. Сейчас даже мама моя поверила бы Андрею, а не мне. Да кто угодно, если уж полгода назад я сама себе перестала верить. Сахар куплю, а его нет. Или кефир найду в плите. Много чего было такого.

Еще полгода назад я и вправду думала, что рехнулась. К сожалению или к счастью оказалось, что это не так. Психиатр, которого я посетила, с ходу отверг эту мысль. Камеры в доме, расставленные по разным углам, четко определили, кто из нас двоих — сумасшедший маньяк или… просто грабитель. Ведь случись что, квартира после меня достанется в равных долях мужу, сыну и маме. Неприятная мысль.

Муж кричит, распинается, демонстративно вынимает из шкафа другую, мятую рубашку. И так и уходит в ней на работу, чтобы все видели, какая неряха у него жена. Если бы так. Нет у Андрея жены… Мы развелись, вот только кто-то об этом так и не догадался. Я улыбаюсь себе самой при этой сладкой мысли.