— Мы тебя вылечим от всего.

Блондинка появилась внезапно. Тянется своими коготочками к моей шее. Удушить хочет? Нет, вряд ли. Слишком уж это просто.

— Убить, что ли, решили?

— Почему? — надулись пухлые губки.

Ведьма напомнила мне обиженного ребёнка. Так, а что это у нее за тряпка в руках? И чем это так пахнет? Точнее, воняет? И веревочка. Точно, она приготовила шнур, собирается меня додушить.

— Вылечить от всего невозможно! — выкрикнул я, — Что ты держишь в руках? Покайся! Покайся богам в том, что собралась меня удавить.

— Смешной. Никогда не видел соленую голову?

— Чью голову?

На миг я даже застыл. Опять накатила дурнота. Вот и голова уже кружится. Должно быть, это из-за той кислоты, которую мне влили в рот. Или от меда, что тоже впихнули в рот. Должно быть, он был отравлен. Да нет, отраву я бы учуял. Впрочем, из-за тертого лука, который в него добавили, я и вкуса мёда-то не разобрал.

— Голова соленой рыбки. Ее вешают на шею при сильной простуде. Соль заберет твоё воспаление себе.

— Я не простужен.

— Это пока. Студёной воды ты же нахлебался? Нахлебался. А как тебя трясло? Потому что застыл. Нужно лечиться.

Горящие ноги, кислота, влитая в желудок, рыбья голова у горла. Вон, еще парящий горшок несут. Что в нем — не угадаешь.

— Сейчас прикроем твою голову шкурой и будешь паром дышать. Не бойся, мы так и детей лечим. Потому они и не болеют почти.

— Я бы на их месте боялся чихнуть лишний раз.

— Нас и самих так лечили, — улыбнулась рыжая.

— Теперь понятно, откуда в вас эта невероятная жестокость. Она впиталась с молоком матерей!

— Ты еще не видел, как лечат в столице! Вот, где жестокость, — черноокая опять сверкнула глазами и выразительно посмотрела на серп, торчащий в стене.

— Я много раз посещал целителя в столице. Клянусь, он лечит не так.

— Ты не видел, как лечат в нашей столице, в столице всех Восточных земель! Что нам дела до вашей столицы! В столице Восточных земель тебя бы давно истыкали швейными иглами. Человек лежит раздетый, а из его хребта иглы торчат. И весь он как еж. Говорят, хорошо помогает.

— В нашей столице вообще никто почти не болеет, — улыбнулась брюнетка и схватилась за серп. Сердце мигом зашлось от предчувствия беды. Сознание попыталось покинуть меня

— Я за вереском пошла, — объявила ведьма, — Нужно будет подложить ему немного под голову.

— Голову мою отправьте королю.

Дверь в дом хлопнула, ведьма все же ушла. Густой пар, которым нужно дышать, поднесли к моей голове. Шкурой ее накрыли, словно венчальным шатром. Вдох, странное благоденствие, сон, что наваливается на меня, как теплый кот. На душе становится тихо, улетучиваются сомнения. И кажется, будто душа норовит покинуть тело, подняться на небеса, настолько ей хорошо.

Очнулся я на рассвете у теплого печного бока, запеленатый, словно младенец, в пушистое теплое одеяло. Прямо перед глазами возник домовой дух. Крохотный старичок, гладкая борода украшает почти человеческое лицо. Рубашка плотно сидит на небольшом теле. Не знаешь, кто это, так примешь да куклу. Уж я-то знаю, насколько такой дух может быть опасен.

— Зачем пришел?

— Душить тя буду. Правда, лень. Давеча пирогов объелси. Тебе, кстати, тоже осталось. Хозяйка вчера напекла. Ох и вкусные пироги.

— Зачем душить тогда? Сиди, отдыхай.

— Можно и не душить, согласен. Ты просто спроси, к добру или к худу, а я отвечу.

— Это зачем еще?

— Весть тебе принес. Я, правда, сам не пойму хорошую или худую.

— Я уж тем более не знаю.

Домой дух перебрал колосок в руке.

— Женитьба — дело хорошее. Оно плоды даёт. Деточек. А с другой стороны, женитьба на ведьме — дело такое, непростое. Если ж еще и ведьма сильная…

— И то верно. Опасное дело.

— Не заметишь, как женатым окажешься. Вот и думай, к добру или нет.

— И дети появятся?

— Один уж точно. Сразу, то есть готовый. Кикиморка приходила. Крепко она тебя заворожила. Ох, крепко. Но я могу ворожбу и снять. Поживешь свободным. А хочешь, так и из дома могём вывести, пока все спят.

— И коня вернете?

Вернем. На кой он нам нужен?

— И вещи?

— И вещи тоже.

— Хочу!!!

Ильвалэль

Дом, родина моя, оплот счастья и мира, стал для меня тем, что для дикого зверя клетка. Та родина, отдать за которую жизнь, еще недавно я посчитал бы честью! Да что жизнь, за Чёрную гору и душу отдать мне было не жаль. С какой гордостью я шел на Совет, лелеял надежды, считал себя избранным, лучшим, готов был сражаться, интриговать, выступить в поход на вражеский стан совершенно один, без подмоги. Пусть только прикажет мне это Совет! Я саму делари готов был заманить к нам сюда. Идиот!

И вновь мой кулак ударяет о стену, словно хочет наказать и нутро горы, той, что меня и других породила, и всех темных эльфов сразу. Да только Черной горе нет дела до меня. Я для нее лишь песчинка, ничтожество. И звук от удара тонет в каменном своде пещеры, вязнет в пустых коридорах, угасает. Точно так угаснет здесь и моя жизнь. Никогда больше мне не покрыть себя славой настоящего боя, не узнать пьянящую радость сражения, когда равных тебе просто нет. Ибо ты не боишься смерти, знаешь, что сражаешься за правое дело — за свободу и счастье твоей Черной горы. Да и зачем бояться смерти, придет она ко всем, но лишь только раз.

Не оценили дроу моих усилий, не признал меня достойным род. Я словно выбракованный щенок, что родился у пары достойных охотничьих псов. Не тот окрас, не то пятнышко на грудине, не того цвета глаза. Вот только у собак таких щенков топят. Мне же дали пожить, дали сполна проявить себя, чтоб потом отобрать разом все! В тот час, когда я уже попробовал многие радости жизни. И все из-за нежеланного цвета глаз. Желтый всполох в зрачке заклеймил меня сильнее любого позора.

Чудится, будто где-то в бою я не был достаточно смелым, мало принес трофеев, а то и вовсе дошел до того, что предал наши устои. Не было такого! Ни единого разу не было! Ничем и никогда я себя не заклеймил! Всегда возвращался с победой, всегда верхом на коне, даже раненный! И всегда вез обратно богатые трофеи. И так много, чтоб их хватило на всех. Треть добычи доставалась старейшинам, треть семье, почти треть уходила на нужды слабых. Лишь немного я оставлял себе.

Так где я ошибся? Где допустил роковой промах? Выходит, нигде? Просто так я оказался выброшен из рода, из Черной горы? Отречен от своей великой родины только лишь из-за цвета глаз. Из-за мнимой измены, которой, может, и вовсе не было. Какая разница, что у людских королей точно такой же цвет глаз? Я же не человек! Нет во мне ничего людского. Просто дроу, точно такой же, как и все дроу моего рода — крепкий, смелый, сильный, здоровый, доблестный. Никогда я не отступал, никогда и ничего не боялся. Так разве стоит меня теперь клеймить таким позором? Отдавать, словно игрушку, ведьме. Дарить.

Ярость застит глаза. И вновь я обрушиваю свой гнев на Чёрную гору. Раз за разом бью по стене кулаком. Жду, когда же гора содрогнется от моего удара. Бесполезно. Никому до меня дела нет. Ни Чёрной горе, ни тем более эльфам. Я лишь неугодный байстрюк, хоть и рождён в честном браке. Первенец знатнейшей семьи, воин, чье имя увито боевой славой. Что толку? Лучше б меня утопили при самом рождении, отдали бы людям, вынесли в лес подальше от Черной горы! Все лучше, чем знать, что я предан, не нужен собственной семье, близким, друзьям. Ничего у меня не осталось. Ничего, никого и помощи ждать бесполезно. Ни один дроу не пойдёт против воли совета. Побоится разделить с отверженным его жалкую судьбу. Мою судьбу. Она стала жалкой.

Я прислонился спиной к стене. Если раньше мне казалось, будто нутро горы теплое, ласковое, то теперь я ощущаю лишь холод, что идёт от грубого и жёсткого камня. И хочется выть, просить богов о пощаде, молить о другой судьбе. От гречи, от того, что плачет моя душа в полете за справедливостью, я кусаю губы, терзаю свое никчемное тело. Мне оно больше не принадлежит. Да что тело! Магию мою тоже скоро запрут под оковы артефакта. Молить богов бесполезно, когда все уже решено. Судьбу нужно принять с величайшим смирением, она и есть подарок богов. Сладкий, горький, безвкусный, а все одно — подарок. Жаловаться нельзя. Я бы принял, я бы смирился, если бы знал, что выбор пал на меня случайно, что я не предан, а, напротив, любим своею семьей. И почему мне так больно и горько? Будто остроклювые хищные птицы терзают мою невесомую душу, ранят, разрывают когтями. И сил терпеть эту боль, кажется, нет. Украдкой я собираюсь молиться о смерти, да только нет в этом смысла. Смерть ни любви, ни предательства не отменит. Даже ей это ни разу не удалось. Так и станут метаться клочья моей души по подземельям горы, не находя ни любви, ни покоя.