Кинг, который показался Констанции не менее напряженным, чем она сама, неожиданно поддержал беседу: его мать любила использовать масло эвкалипта и розмарина при головных болях. Когда он говорил о своей родне, о детстве и родном доме, его акцент становился заметнее, чем обычно.

— В Йорк, — это слово прозвучало с особенно выраженным британским произношением, — была такая лавка, где продавали эти масла, и я любил ходить туда с матерью, так как это было похоже на старую аптеку. Я представлял, что там продавали яды и зелья.

— Почему ты не вернулся в Йорк? — спросил вдруг Егор. — Я уже говорил тебе, что бывал там, и убежден, что это невероятно красивый и уютный город.

Кинг дернул плечом.

— Я… я влюбился, — сообщил он, и слова проникли в каждую клеточку тела Констанции.

Это было сказано так нежно, интимно, что звуки отозвались вибрацией в ее горле, груди, животе.

— Влюбился в Петербург, — продолжил Кинг. — Не думаю, что этому есть рациональное объяснение. Конечно, тяжело все время быть вдали от семьи, и Йорк мой родной город, но здесь, в Петербурге, моя душа. Я чувствую себя тут… хорошо. Это труднообъяснимое чувство. Особенно трудно объяснить его моим родителям.

Кинг рассмеялся, от его смеха Констанция забыла, как дышать: все внутри схватилось и задрожало.

Жар заливал ее легкие и горло, проникал в кости. Кожа покрылась потом, и это принесло новую волну стыда. Артур сидел так близко, что мог видеть капли на ее плечах, руках и ногах. Ей казалось, что она расплавится, как воск, от горячего воздуха и смущения.

— Конс, ты хорошо себя чувствуешь? — вдруг взволнованно спросил Егор, видимо, заметив, как она сжимает полок дрожащими пальцами. — Может быть, тебе тяжело переносить жару? Хочешь выйти?

Кинг глянул на нее с досадой. Его взгляд будто говорил: вечно у нее что-то не так. Но Констанция не чувствовала сил встать и пройти мимо всех этих людей в парилке. Опасаясь завалиться на раскаленную печку, она пролепетала:

— Все хорошо, я скоро адаптируюсь.

Егор продолжал обеспокоенно поглядывать на нее. К счастью, внимание сместилось с Констанции на Артура, который сказал:

— Каждый, кто знакомится со мной в России, обязательно спрашивает, как я отношусь к бане. А когда услышат, что не слишком охотно, уверяют, что мне просто не попалась достойная баня и достойный партнер. Обещают взять меня в баню «их бати» или за Урал к двоюродному дяде, который парит как бог.

Это звучало очень достоверно: такую беседу с иностранцем было легко представить, поэтому все рассмеялись. Все кроме Констанции, которая сосредоточила все внутренние ресурсы на том, чтобы выжить. Жара стояла адская, сердце билось в десять раз быстрее обычного, его удары отдавались неприятной пульсацией в висках.

— Я могу сказать, что готов многое пробовать, — продолжил Кинг. — Я тестировал холодец, ради всего святого. Но все имеет свои границы. Это кажется мне просто нездорово. Не уверен, что мой организм готов выдерживать такие температуры. Если вы не готовитесь к глобальному потеплению или отправке в космос, я не понимаю, зачем это. Это же физически плохо.

Констанция готова была подписаться под каждым словом. Однако Ю имел другой взгляд. Задумчиво подняв глаза к деревянном потолку, он вдруг негромко заговорил:

— Но прежде юношу ведут к великолепной русской бане. Уж волны дымные текут в ее серебряные чаны, и брызжут хладные фонтаны. Разостлан роскошью ковер, на нем усталый хан ложится. Прозрачный пар над ним клубится. Потупя неги полный взор, прелестные, полунагие, в заботе нежной и немой, вкруг хана девы молодые теснятся резвою толпой. Над рыцарем иная машет ветвями молодых берез, и жар от них душистый пышет; другая соком вешних роз усталы члены прохлаждает и в ароматах потопляет темнокудрявые власы.

Ю говорил проникновенно, красиво, будто не просто пересказывал стихи — слова шли от сердца.

— Откуда это? — спросила Констанция, на несколько мгновений позабыв о невыносимой жаре.

— Пушкин, разумеется, — ответил за Юджина Кинг. — Как можно не узнать его!

— Я помню многие стихотворения Пушкина, но не все, конечно же… — отозвалась Констанция, не глядя на соседа.

Однако она ощущала близость его руки, покрытой каплями, его голой ноги, лишь до колена укрытой простыней, его торса, на который Констанция и вовсе старалась не смотреть.

— Не обязательно знать, чтобы уловить этот неповторяемый ритм, эту мелодию. Вы же филолог, Констанция…

В очередной раз она почувствовала себя очень глупой, необразованной, бестолковой. Лучше бы молчала, честное слово.

— Констанция специализировалась на изучении иностранных языков, — тут же вступился Егор.

Теперь она чувствовала себя не только глупой, но и неспособной постоять за себя.

Поэтому, вместо того чтобы, хотя бы мысленно, поблагодарить друга, она довольно сердито ему ответила:

— Это не значит, что я изучала только языки. У нас был полный курс русской литературы.

В парилке повисла пауза. Переплетчики, должно быть, молчали, потому что не поняли, к чему был выпад Констанции, остальные же, скорее всего, догадывались, почему вербальный подзатыльник достался Егору, а не Кингу. От этого ей стало тошно.

Осознавала ли она, насколько жалкой выглядела? О, да. Могла ли что-то с этим сделать? Увы, каждое слово, каждое действие, каждый взгляд будто бы происходили вопреки разуму, ломаясь, обретая уродские, гротескные черты по вине чувств. Тот, кто сказал, что любовь — нечто прекрасное, созидающее, всепобеждающее, видимо, никогда не влюблялся безответно. Трудно представить что-то более разрушающее, чем несчастливая любовь.

Большую часть времени Констанции просто хотелось спрятаться — вот хотя бы за эту горячую печку. Оставшееся время она совершала глупости.

Одна глупость была припасена еще с апреля. Воплощение этой безобразно идиотской идеи лежало в сумке в комнате, которую Констанция делила этой ночью с Кристиной — охотницей — и Дашей из Брэдбери.

— Конечно, я знаю, — кивнул Егор невозмутимо. — Однако это не делает тебя пушкиноведом. И ты не заявляла о себе такого, чтобы Артур предъявлял претензии, — многозначительный взгляд в сторону Кинга.

Тот промолчал, лишь поправил банную шапку.

Констанция готова была бы вступить в спор или сказать какую-нибудь ерунду, если бы они находились в Библиотеке или где-то еще, где не плавятся зубы.

Но жара так давила на все внутренности, что говорить было физически тяжело.

Вытерев лицо дрожащей ладонью, Констанция опустила руку, но вместо деревянной полки ощутила влажную кожу.

Она прикоснулась к колену Артура! Констанция готова была заплакать от того, насколько невыносимым было ощущение собственной несуразности и неуклюжести.

Отдернув руку, будто дотронулась не до его ноги, а до раскаленных камней, которые Ю как раз решил полить душистой водой с мелиссой, Констанция выдавила жалкое «простите».

Кинг не сказал ничего, а в ее голове уже роились мысли: вдруг он подумал, что она сделала это специально?

— Уже, наверное, можно выйти? — выдохнула она в раскаленный воздух.

— Конечно, пойдем, — улыбнулся Егор. — Для первого раза достаточно.

— Слава богу! — выдохнула она, поспешно вставая, внимательно следя при этом, чтобы ухватиться за полок, а не за Кинга. — А то я сейчас умру.

— Так выходите скорее, Констанция, — тут же настойчиво сказал Артур. — Еще и правда умрете, а нам с этим разбираться.

Бассейн манил Констанцию с самого начала, голубая мозаика чаши создавала иллюзию чистейшей прохладной воды, обещающей невероятное наслаждение. Вообще-то Констанция не собиралась купаться, купальник взяла на всякий случай. Теперь же она с предвкушением ждала возможности оказаться в абсолютной тишине, где-нибудь глубоко под водой, где нет ничего и никого.