Когда границы совсем стираются, происходит разрыв.

А еще, возможно, впервые читая Пушкина не с целью изучить и выявить основные черты русской поэзии девятнадцатого века, Констанция не могла не восхититься тем, как увлекательно, тонко, жизненно была рассказана эта история. Роскошно, поэтично, иронично.

И все же, несмотря на удовольствие от чтения, Констанция не могла перестать думать, как все эти годы страдал Ю. Чем дольше сбежавшие персонажи жили в реальном мире, тем более человечными они становились: ощущали голод, холод, испытывали различные эмоции. Они учились говорить не фразами из книг, учились самостоятельно рассуждать — в рамках персонажа, конечно, и все же. Полностью отказаться от «заводских настроек» герои не могли. Если разрыв произошел, когда читатель дошел до последних глав Евгения Онегина, то их Ю попал в этот мир безнадежно и болезненно влюбленным мужчиной. Таким он, скорее всего, и оставался. Все эти годы он искал свою Татьяну…

— Вы кажетесь эмоциональной, Констанция, — заметил Артур, и она глотнула воздуха, чтобы немного привести себя в чувство.

— Я читала о Юджине, — сказала она полуправду и поднялась на ноги.

Ей всегда было легче справляться с эмоциями в движении: если не было возможности ходить, она начинала трясти ногой или заламывать руки, а в крайнем случае — нервно закрашивать квадратики на полях тетради.

— Это все немного выбивает из колеи.

— Немного выбивает из колеи, — фыркнул Аврелий, и оба — Констанция и Артур — перевели на него удивленные взгляды. — Да это с ума сойти можно, а не «немного выбивает»! Вы знаете Ю столько лет, и тут оказывается, что, по сути, должны сейчас его убить. И это все вроде как не его вина, но он, черт подери, прикончил Клару! Может, и случайно, но попытался выдать это за несчастный случай. И вроде как возвращение в книгу станет для него наказанием, но это звучит капец как жестоко, учитывая, что он все эти годы, скорее всего, дико мучился, постоянно боясь быть раскрытым. Да и, подозреваю, быть персонажем в реальном мире — такое себе удовольствие. Ю до чертиков жалко, при этом нет никакого другого выхода ни для него, ни для нас. Я готов расплакаться просто от одной мысли обо всем этом, а ведь знаю Ю всего пару месяцев. Вы с ним знакомы много лет. «Выбивает из колеи». Не слишком ли это громкие слова? Может, достаточно будет сказать «вызывает дискомфорт»? Или «несколько волнует»? «Обращает на себя внимание»?

Констанция закатила глаза.

— Не всем нужна драма, Аврелий.

— Я думаю, немного драмы нужно всем, — не согласился Кинг, отложив свою книгу в сторону. — Но все по-разному ее переживают. Чьи-то эмоции на поверхности, а чьи-то скрыты внутри.

— Я все понимаю, разная эмоциональность, — не сдавался Аврелий, решивший, кажется, вменить в вину всем присутствующим их сдержанность. — Но где-то же есть граница. В какой-то момент можно и вспыхнуть немного!

— Почему тебя это так волнует? — спросила Констанция с искренним интересом.

— Да потому что я хотел бы, чтобы вы хоть как-то дали понять, что не считаете, будто это все в порядке вещей!

Аврелий отставил ноутбук на журнальный столик и встал. Подойдя к Констанции, он продолжил, глядя на нее серьезно, как никогда:

— И что замочить коллегу, которого считали, ну, если не другом, то хорошим человеком и наставником, для вас не то же, что высморкаться. Потому что иначе у меня есть большие сомнения насчет того, хочу ли я и дальше здесь оставаться.

— Отвечать прошу на три тона тише, — раздался безразличный голос Ильи.

Он все еще делал какие-то пометки в бумагах, кажется, совершенно не впечатленный тирадой Аврелия.

— Ладно, с ним все понятно, — прошептал стажер, — но ты-то, Конс.

— Насчет Констанции ты заблуждаешься, — снова подал голос Илья, продолжая разглядывать свои записи. — Она эмоциональная и страстная женщина, но на работе умеет держать себя в руках. Кое-что, чему и вам не мешало бы научиться, молодой человек.

Щеки Констанции против воли запылали, особенно от того, с каким любопытством рассматривал ее Артур.

— Я переживаю, Аврелий, — сказала она беззлобно, — но нельзя позволять себе раскисать. Еще ничего не закончилось: самое сложное впереди, и я стараюсь сберечь столько эмоциональных сил, сколько могу. Тебе в любом случае не о чем волноваться, ты не персонаж, если и придется тебя убрать, то только старым дедовским способом: дробовик или…

Послышался шум. Илья вскочил с места, жестом велев всем встать справа и слева от шкафа. Ю не должен был заметить их раньше, чем окажется в кабинете.

Юджин — немолодой мужчина, совершенно лысый, в современном пиджаке — выбрался из шкафа в компании привлекательной статной дамы в пышном платье. Сейчас он гораздо лучше вписывался в эту реальность, чем в реальность спутницы.

— Ох, Евгений, все как будто снится. Но пора нам с вами честно объясниться, — проговорила она.

— И вы не представляете, насколько правы, — драматично произнес Илья, прикрыв дверцы шкафа и тем самым отрезав Ю путь для побега.

Констанции стало больно от того, как Юджин сдулся на глазах. Лицо, секунду назад живое, полное счастья, в которое будто бы до конца не верилось, осунулось. Юджин сгорбился, отошел на пару шагов назад, продолжая, однако, держать спутницу за руку.

— Итак, Евгений, — мрачно изрек Илья, выходя из тени.

Он включил свет, заставив всех чуть зажмуриться.

— Думаю, нет смысла увиливать. Мы вычислили твою личность, твою книгу, — Илья чуть прошелся по кабинету и демонстративно поднял томик, который читала Констанция, — и обнаружили тайные ходы в стенах Библиотеки. Белыми пятнами остались лишь некоторые детали, которые, хотелось бы, чтобы ты нам поведал.

Юджин покорно подвел спутницу к своему столу, усадил Татьяну на стул для посетителей и сел рядом.

Он молчал достаточно долго, но никто не смел торопить.

— Разрыв создала Клара. Она читала в Библиотеке, поэтому разрыв не зафиксировали. В ее защиту скажу, что она пыталась меня поймать, но не сумела. Я ощущал исходящую от ловца опасность. Мы целую ночь играли в догонялки, пока оба не вымотались настолько, что просто сели поговорить. Она рассказала, что я книжный персонаж. Разумеется, я сперва не поверил, но попытался адаптироваться. Начал с того, что избавил Клару от желания вернуть меня в книгу. Это было несложно, женщина — всегда женщина, живет ли она в каменном веке, в девятнадцатом или в двадцать первом. А я в ту пору еще и был хорош собой.

Бедняжка Клара, подумала Констанция, влюбилась в книжного персонажа. Участь, которой опасались многие книжники, и не напрасно. Евгений обладал особым магнетизмом, легко вызывал улыбки дам, был бабником и дамским угодником. Противостоять такому наверняка оказалось непросто. Это сейчас он чуть подрастерял сверхъестественное книжное обаяние.

— Было некуда пойти, поэтому я поселился у Клары. Она заботилась обо мне, кормила, учила жизни в этом новом мире. Но я не мог вечность жить за чужой счет. Тем более, появилась важная цель. Наконец, поверив в концепцию книжных разрывов и оживших персонажей, я сумел отыскать свою книгу и прочесть ее. Едва ли вы сможете представить, какие чувства я испытал, узнав, что обречен на вечное одиночество и бесконечные страдания, при том, что чувства Татьяны взаимны. Но нет, это создание слишком благородное, доброе и чистое, чтобы предать мужа. Вот только если бы… если бы она тоже оказалась здесь? Свободная женщина в мире, лишенном предрассудков. Мы могли быть счастливы, имея возможность выбирать, а не жить по написанному кем-то сценарию, — Ю бросил полный тоски и щемящей нежности взгляд на сидевшую рядом Татьяну.

Та смотрела непонимающе, но молчала.

— Мы, люди, часто боимся неизвестности, — продолжил Ю, — мечтаем хотя бы о какой-то определенности. Я, человек, чья судьба была написана чернилами на бумаге, могу с уверенностью заявить, что нет большего блага, чем неосведомленность о грядущем.