— Ножевое ранение на Среднем проспекте. Минус. Видимо, отработано без результата. Дальше… «Rob. 9»

Рядом с этим пунктом тоже стоял жирный минус, но любопытство взяло верх. Констанция велела Аврелию достать записи Петропалыча.

— Ограбление на Девятой линии.

— А-ах, — протянула Констанция удовлетворенно. — «Robbery» на девятой.

— Почему нельзя все по-русски писать, да? — ненатурально возмутился Аврелий. — У посторонних это может вызвать замешательство. Хорошо, что ты смекалистая.

— А вот и девушка, на которую обратил внимание Петропалыч. От нее идет стрелочка… — Констанция пролистала два фото, чтобы на третьем обнаружить новый список. — Тут, похоже, записи уже из больницы! Ха! Я так и знала, Кинг все проверил. Только… ничего интересного, похоже, не обнаружил. Неизвестная без документов. Без серьезных травм.

— И что, ее просто отпустили?

— У Кинга написано «ушла».

— «Ушла» или…

— «Left»

— Это ж «лево».

— А также прошедшая форма «leave», «уходить».

— Еще и английский с тобой выучу… Вот интересно, Кинг так хорошо говорит по-русски: не лень же ему было учить! Это ведь так сложно, я до сих пор не научился выговаривать «р». Да и вообще редкое дело, чтобы англичанин переехал в Россию, да? Это ж как его тут зацепило. Неужели ему никогда не хотелось вернуться?

Его картавую быструю речь Констанция пропускала мимо ушей, разглядывая записи дальше. Но на последний вопрос она решила ответить:

— Он хотел вернуться. Даже уезжал к родителям в Йорк на три месяца, после чего приехал в Питер за вещами. Но именно в ту предполагаемо последнюю поездку оживил Раскольникова, стал книжником и решил остаться.

— Но ведь книжники есть и в других странах. Он мог бы охотиться в Британии.

— Да, но у Кинга есть две ярких черты: любовь к Достоевскому и нелюбовь к переменам. Если ему комфортно, ты его с места не сдвинешь. Раз он остался в России, значит хорошо устроился.

— Но ведь он решился на такой шаг, как переезд из родной страны в другую!

— Артур говорит, что для него нет места хуже, чем Манчестер, где он учился. В Питер он переехал оттуда: окончил университет и по программе для студентов поехал сюда. Видимо, на тот момент между Манчестером и Петербургом выигрывал Питер. Тут Артур пытался преподавать английский, но, знаешь ли, наставничество — это не его. Денег становилось все меньше. А Артур — не тот человек, который сменит кашемировый шарф на акриловый в целях экономии. К тому же, насколько я знаю, у него на тот момент закончились серьезные отношения с девушкой. Он решил все бросить и вернуться на родину.

— Но что-то продолжало тянуть его обратно…

— Не знаю, что он оставил здесь такого, что не мог купить себе в Йорке. Но он вернулся «за вещами» и решил остаться на лето, пока виза не кончилась. И, видимо, так проникся предстоящим расставанием с этим «отвлеченным и умышленным» городом, что, читая в сквере недалеко от Садовой, оживил Раскольникова. Тот чуть не зарубил Кинга вместо старушки.

Констанция, наконец, жестом предложила Аврелию пройти к лестнице.

— Значит, вы с Кингом все-таки разговаривали во время стажировки? — уточнил он, пока они спускались по широким мраморным ступеням. — Раз так много знаешь о его прошлом.

Констанция не стала отвечать на этот бестолковый вопрос.

— А то у меня сложилось впечатление, что вы можете только огрызаться, — продолжал Аврелий, будто не замечая ее недовольного выражения лица. — Надеюсь, когда мы с тобой перестанем быть напарниками, наше общение не превратится во вражду. Лучше давай будем как Кинг и Илья Петрович: я буду пускать тебя работать в свой кабинет и делать чай, а ты будешь снисходительно принимать эти знаки внимания. Или будем как ты и Илья Петрович, вы, кажется, тоже ладите?

Констанция закашлялась от неожиданности.

— Не надо, — выдохнула она. — Мы с тобой взрослые люди: давай просто построим спокойные отношения, основанные на взаимном уважении.

Аврелий показался озадаченным таким ответом, но ничего не сказал. Констанция решила сменить тему:

— Все же поедем в больницу, попробуем узнать больше об этой девушке.

До больницы на Васильевском острове они добирались больше часа из-за пробок. Констанция не переставала раздраженно поглядывать на часы. Она и без того не особенно хотела идти на ужин с Ильей, а теперь еще и переживала, что опоздает.

На проходной больницы Констанция и Аврелий показали паспорта, последний сообщил, что они пришли к Ивану Иванову, и их пропустили. Констанция подозрительно покосилась на стажера.

— Это всегда срабатывает? — уточнила она, пока они шли по двору больницы, где коврами расстелилась коричнево-желтая листва. — Неужели ни у кого не вызывает подозрения имя с образца заполнения бланка? Оно выглядит максимально неестественно. Сразу понятно, что вымышленное.

Аврелий дернул плечом.

— И еще кто-нибудь может заметить, что это имя писателя. Некоторые люди читают книги, знаешь ли.

— О, их очень мало, — отмахнулся Аврелий. — Тысяч сто на всю страну.

Благодаря записям Кинга, они знали имя врача. По дороге Констанция не меньше тридцати минут потратила на то, чтобы выяснить, был ли тот на рабочем месте. Теперь их путь лежал к корпусу с потертыми желтоватыми стенами и узкими серыми окнами. Дворик больницы с черными стволами оголившихся деревьев, мягкими холмами собранных листьев и коваными скамьями мог бы показаться уютным, но все здесь было пропитано атмосферой боли, страха и одиночества. Что-то в холодном воздухе вызывало желание поскорее убраться прочь.

У приемного покоя ожидало две скорых, тяжелая железная дверь была негостеприимно закрыта.

— Сломаем тебе ногу, — прошептала Констанция. — И пока тебя будут осматривать, зададим несколько вопросов.

Аврелий невозмутимо отозвался:

— Я не смогу водить машину. Может, лучше руку?

— Хозяин-барин. Левую?

— Я левша.

Констанция фыркнула.

— Ну разумеется. Ладно, твоя задача прикинуться дурачком и попытаться обаять медсестер… ну, в общем, вести себя естественно. Я попробую выведать что-то у Льва Петровича.

Голос ее звучал уверенно, а вот внутри все вибрировало от напряжения. Врачи обычно оказывались крепкими орешками, особенно те, что днями и ночами работали в приемном покое со скорой. Лишнего эти люди не говорили, на вопросы отвечали уклончиво и язвительно.

Лев Петрович не стал исключением.

Лев Петрович не стал исключением. Его устало-резкая манера на несколько мгновений лишила Констанцию самообладания. Но мысль об Артуре и его проклятых семи гномах заставила стиснуть зубы и склониться над столом, за которым сидел врач.

— Эта пациентка — моя сестра. Она страдает психическим заболеванием, часто уходит из дома, а я ищу ее по всему городу. В полиции сообщили, что в ночь, когда она ушла, из Невы выловили девушку, похожую по описанию на мою Анюту. Вы ведь все равно отпустили ее. Я не прошу никаких личных данных или историю болезни. Мне просто нужно хоть что-то, чтобы понять, как продолжить поиски.

Лев Петрович посмотрел на Констанцию скептически, поправил докторскую шапочку и спросил:

— Что последнее она вам сказала?

Вопрос вызвал недоумение.

— Какие последние слова вы услышали от нее перед тем, как она исчезла? — настойчиво произнес он.

Констанция глубоко вздохнула, изобразив тревожное возбуждение.

— Какая разница! Это было что-то незначительное. Какая-то бытовая ерунда.

Взгляд Льва Петровича сделался совсем уж насмешливым, даже издевательским.

— Это была не «ваша Анюта». А сейчас, будьте добры, покиньте помещение.

Вошла медсестра и начала говорить Льву Петровичу что-то важное — тон у нее был торопливый, чуть встревоженный, но деловой — и Констанция поняла, что упустила шанс. Ей еще раз велели покинуть приемный покой.

В помещение вкатили человека на каталке. Тот стонал, и Констанция старалась не смотреть в его сторону.