Женщина вышла из воды на берег и направилась к нашему лагерю. Чуть наклонившись вперед, она шла некрасивой, раскачивающейся походкой. Представители этого племени не отличались красивой и прямой осанкой, которой я всегда восхищался у африканцев. Казалось, что покомо вечно куда-то спешат, порой даже напоминая преследуемое животное.

Эта женщина и в самом деле очень торопилась. Лишь только она приблизилась к лагерю, как покомо перестали работать — чего никогда прежде не случалось — и столпились вокруг нее. И это тоже было странно. Такого здесь не бывало, чтобы мужчинами руководила женщина, то есть, чтобы кто-то ее слушал и вообще считался с ней. Все выглядело очень странным.

Я окликнул нашего "прораба", Симона.

— Почему твои люди прекратили работу?

— Не знаю, — в недоумении пожал он плечами. — Не знаю, что и думать. До сих пор я не мог на них пожаловаться.

— Ты спрашивал их?

— Спрашивал. Они вообще ничего не говорят.

Покомо отличались неразговорчивостью и всегда говорили лишь самое необходимое. Мы уже привыкли к этому. Но сейчас их молчание означало нечто иное.

— Попробуй еще раз узнать, что случилось.

Симон ушел, я же остался один со своими мыслями. Я возлагал большие надежды на покомо. Постройка лагеря быстро продвигалась, и я надеялся, что с их помощью мы сможем наверстать упущенное время. Во время этой экспедиции возникало столько проблем, было столько трудностей, что порой она казалась мне заколдованной.

— Ну, какие новости? — нетерпеливо спросил я Симона, который вернулся подозрительно быстро.

— Они даже не взглянули на меня.

Я не хотел верить и решил пойти к ним сам. Они все еще стояли, столпившись вокруг женщины. Она что-то говорила, и мужчины-покомо внимательно ее слушали. Когда я подошел, женщина замолчала.

— Почему вы не работаете? — с улыбкой спросил я.

Никто не ответил мне, глаза у всех были опущены.

— Идите работайте! — распорядился я, но, повинуясь интуиции, постарался, чтобы приказание не прозвучало слишком категорично. Я чувствовал, что это всеми унижаемое племя на самом деле смелое и отважное, и совсем уж не безропотное и безгласное, что покомо признают лишь свои собственные законы, но какие?

— Вы не довольны? Ведь мы дали все, что обещали.

Тут я вспомнил, что мы им собственно ничего и не обещали, ведь мы ни о чем не договаривались. Попросту мы автоматически выдавали им плату, которую они каждый раз брали и никогда ни на что не жаловались. Все мы были довольны. Во всяком случае я так считал.

— Вы же получили еду и деньги! — продолжал я.

Все упорно продолжали смотреть в землю, лишь один из них, старый сгорбившийся африканец, поднял на меня глаза. Казалось, его взгляд говорит: деньги и хлеб — это еще не все! Но определенно мне почудилось: всему виной мое испорченное цивилизацией мышление.

— Вы получили все! — прокричал я.

И снова ни слова в ответ. Постепенно во мне закипала злость, я уже было собирался сказать им, что за простой мы не платим, что они нас таким образом обкрадывают, а ведь деньги с неба не падают... Но что такое подобные доводы в этих диких местах?..

Я призвал на помощь лесть:

— Борано ленивые. Покомо трудолюбивые.

Но мои слова не оказали никакого действия, никто не поддался на уловку.

Так и не проронив ни слова, они построились и побрели к реке. Женщина шла последней. Она выполнила свою загадочную миссию, остальное было делом мужчин.

Передо мной снова разыгралась знакомая сцена: африканцы разделись, связали жалкие лоскуты, обмотанные вокруг бедер, в узлы, водрузили их на голову, вошли в воду и, хлопая по ней руками, удалились. Это стало для меня уже привычным, но прежде эта картина вызывала во мне чувство радости, ведь тогда они шли нам на помощь.

Глядя им вслед, я подошел к самому берегу. Солнце ярко светило, с неправдоподобным блеском отражаясь в гладкой поверхности воды.

— Бвана, я догадываюсь, о чем вы думаете. — Это был Симон.

— Жаль, что так получилось, — продолжал он. — Они бы быстро построили лагерь, загоны для животных. Они такие умные и ловкие, что пригодились бы и при отлове.

Симон был прав. Места, которые мы облюбовали, в действительности были совсем не такими, как это казалось с борта самолета. Когда мы смотрели сверху, под нами простирались безбрежные сухие заросли кустарника. На самом деле земля здесь поросла колючевой травой, что затрудняло езду на джипах. А значит, в этих местах нельзя применять обычный метод отлова — с помощью джипов и лассо. Надо было придумать что-то другое. Но для этого требовалось намного больше людей, чем мы предполагали.

Я и рассчитывал, что мы сможем обучить людей из племени покомо. Но сейчас, стоя на берегу Таны, я думал совсем не об этом.

— Интересно, почему они все же ушли?

— Ну, у таких молчунов вы этого не добьетесь, — ответил Симон. — Они нас за что-то возненавидели.

— Но ведь и наша жизнь из-за них оказалась под угрозой. Борано требовали, чтобы мы их прогнали. Но мы этого не сделали, мы хотели убедить их, что ценим их и дорожим их дружбой. Поняли ли они это? Навряд ли. Может быть, мы просто их переоценили. Вряд ли на этой ступени цивилизации можно найти развитое чувство ответственности и взаимопонимания. Мы их переоценили, Симон....

— Симон, приготовь мне лодку.

— Вы поедете на остров?

— Поеду. Я уже разок там побывал — на вертеле меня не изжарили. А тогда все было гораздо хуже.

— Может быть, — загадочно заметил он.

— Что ты имеешь в виду?

— Должен же отрабатывать свой хлеб их знахарь. Что, если он внушил им, что мы змеи, дьяволы или какие-то чудища в облике человеческом, которые задумали покончить с племенем покомо. Вполне возможно что-нибудь в этом роде...

— Но этот их внезапный уход...

— Бвана, я бы на вашем месте остался.

— Нет, я поеду, Симон.

Когда я два часа спустя возвратился с острова племени покомо, меня ожидали на берегу все обитатели нашего лагеря. Первым, вопрошающе заглядывая мне в глаза, приблизился Маррей. Я сделал вид, что ничего не замечаю. Сколько раз он изводил меня своим садистским молчанием.

— Тебе, что язык отрезали? — не выдержал он, от злости у него пылали даже уши.

— Сейчас не время для разговоров. Я спешу, мне надо вернуться обратно на остров. Определенно в голове Маррея в ту минуту было лишь одно: ну, подожди, уж я тебе отплачу. И действительно отплатил. Маррей в этом отношении был очень находчив и изобретателен.

— Когда закрывается аэродром в Найроби? — спросил я.

— Зачем тебе?

— Возможно, сегодня тебе придется слетать туда.

Пока я рылся в аптечке, вернее в огромном ящике с лекарствами, Маррей преданно стоял рядом, но от злости у него пылала уже и лысина.

— Ты ищешь лекарство от зубной боли?

— Я ищу лекарства для ребенка, — сжалился я над ним. — Сын вождя заболел, у него сильный жар и он мечется в бреду.

Я часто вспоминаю те незабываемые минуты, когда я ступил на остров. Сразу же, и опять не проронив ни единого слова, меня проводили к вождю. Мальчик лежал на ложе перед хижиной, и знахарь произносил над ним свои заклинания. Даже не взглянув на него, я подошел к ребенку и начал его осматривать. Лишь позднее я вспомнил, что не спросил на это разрешения у вождя и тем самым как бы „сверг“ знахаря, что было в некотором роде революционным поступком.

Все молча наблюдали за мной, смотрел и заклинатель, немного отойдя в сторону и тем самым самокритично признавая, что его знаний не хватает, и он тут бессилен. Да, на этом острове все было необычным. После того, как я осмотрел ребенка, ко мне подошел вождь племени. Бросив на меня суровый взгляд, который, вероятно, скрывал его истинные чувства, он сказал: — У меня всего лишь один ребенок, один сын. Вылечи его.

С подобным я не встречался в этих диких местах. Обычно у африканцев было по несколько жен и много детей. Женщина, принесшая известие о болезни сына вождя, очевидно, была его женой, единственной женой. В этих уединенных владениях покомо я уже ничему не удивлялся.