Шли недели; Клитемнестра ни звуком не обмолвилась о моей gaffe[54]; Меропа попеременно делалась со мной то чрезмерно молчаливой, то невыносимо капризной, то до странности пылкой. Я начал придумывать себе, что они обе уже успели лечь под Эгиста; в самом деле, откуда мне знать — думал я в самые мрачные свои минуты — может быть, за моей спиной они уже давно дают направо и налево любому мужику во дворце, от министра торговли до конюха, и смеются надо мной вместе со всем остальным городом. Тем временем козломордый Эгист продолжал вовсю расхваливать мой талант (и, надо отдать ему должное, со знанием дела, даже при всей его грубости; у него был хороший слух, и он был знаком с каждым менестрелем во всех ближних и дальних греческих городах), хотя и шпынял меня при этом за общую неловкость, манеры и за отсутствие жизненного опыта. В Греции, из конца в конец, вам было не сыскать человека с подобным нюхом на чужие слабости: он мог вполне серьезно, в паузе между шутками, заметить, что, будь я хоть немного искушен в делах мира сего, я действительно мог бы стать крупнейшим поэтом эпохи; но если мои представления о жизни так и будут ограничены зваными обедами у Клитемнестры, а представления о любви — милостями Меропы, сколь бы неординарными они нам ни казались, то хочу я того или нет, но мой талант завянет в завязи, в то время как прочие мои коллеги расцветут и удивят мир плодами своего творчества. Вот, к примеру, Афины, говаривал он, прекрасный, в сущности, город; и тем не менее о человеке, который всю свою жизнь прожил, не выходя за его стены, не скажут, что он побывал в Афинах, но — что он так нигде и не побывал. Источником каждой сложенной мною песни является винный сосуд моего жизненного опыта, и если его время от времени не наполнять заново, то рано или поздно я осушу его до самого дна…
«Да, кстати, о вине, — добавил он однажды вечером, — два корабля нашей подружки Клити отправляются завтра в торговый тур по городам побережья, с грузом вина; и я тоже решил прокатиться с ними за границу. Десять портов, по три борделя в каждом, домой через два месяца. Не хочешь составить мне компанию?»
При одной только мысли о его отъезде сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди: я посмотрел на Меропу, которая стояла тут же, с амфорой в руке, и встретил прохладно-улыбчивый взгляд в мою сторону, она была в курсе. Эгист оценил выражение моего лица и расхохотался.
«Она никуда от тебя не денется, менестрель! А каким ты будешь любовником, когда вернешься обратно!»
Клитемнестра тоже, в свою очередь, приподняла бровь и улыбнулась. При прочих равных, я, наверное, счел перспективу подобной поездки весьма привлекательной, поскольку я и впрямь еще нигде не бывал; но сейчас мне хотелось только, чтобы уехал Эгист. Но эти улыбки — одна, улыбка моей царицы, другая, улыбка царицы моего сердца, которую я с таким опозданием взялся снова возводить на трон, — лишили меня всякого мужества. Я, пожалуй, подумаю до завтра, промямлил я, если, конечно, Царица прямо здесь и сейчас не порекомендует мне тот или иной выбор.
«А что, по-моему, идея хороша, — мигом среагировала Клитемнестра и добавила, с чисто Эгистовой насмешливой интонацией: — без вас двоих во дворце будет куда спокойнее, и мы с Меропой сможем хоть немного выспаться». Меня задела и эта панибратская нотка, и намек — как ты его ни толкуй — на то, что им обеим кто-то мешал спать. Царица спросила, что думает по этому поводу Меропа.
«Он сам говорил, что менестрель должен повидать мир», — ответила моя милая. Что мелькнуло в ее взгляде, спокойном и ровном, когда она обернулась ко мне: злость или грусть? «Так езжай и смотри. Мне все равно».
Пророческие слова! Какая в них насмешка над сиреной по имени Жизненный Опыт, чью песню я так старательно пестовал, куда старательней, чем песню собственного сердца! Чтобы довести насмешку над моей треклятой глупостью до логического предела, Эгист изменил стратегию и фактически спровоцировал меня на то, чтоб я поверил в иной, куда более горький смысл ее слов, каковые слова я вертел на языке в течение долгих и горестных лет вынужденного одиночества.
«Ты смотри, — с усмешкой сказал он мне, — а вдруг я задумал сыграть с тобой какую-нибудь злую шутку! Может, я спихну тебя как-нибудь ночью за борт или высажу на необитаемом острове, а сам приберу к рукам твою Меропу! Откуда тебе знать, Менестрель, может быть, она спит и видит, как бы ей от тебя отделаться; и вся эта идея с поездкой могла прийти в голову именно ей…»
Я вяло взбрыкнул в ответ: этот меч, мол, есть меч обоюдоострый. Моя проклятая, моя уязвленная фантазия принялась выдумывать причины, по которым нужно ехать, несмотря ни на что: в Микенах я теперь как на горячих угольях, морское путешествие может хотя бы немного остудить эту сковороду; Агамемнон вряд ли станет винить меня в недостойном поведении жены, если я буду вынужден уехать из города по ее же собственному приказу; может быть, и при других дворах есть потребность в Главных Менестрелях; я заслужу там безупречную, ничем не запятнанную славу, а потом пошлю словечко Меропе, чтобы ехала ко мне. И уж во всяком случае она будет вне пределов досягаемости от этой свиньи, когда мы оба уйдем в море; мое отсутствие — что в том такого уж невероятного? — всколыхнет в ее сердце былые струны; а когда я вернусь, непременно сыщется способ для нас обоих убраться куда подальше от Микен, и т. д. А тем временем… меня передернуло дрожью… мир, огромный и широкий мир! Дыхание мое пресеклось, глаза заволокло слезами; мы рассмеялись оба, Эгист и я, и по шутливому приказу Клитемнестры выпили того, что налила нам улыбчивая Меропа.
А на следующий день мы подняли парус, и смеялись, и пили вино, и мчались по винноцветному морю к нашей первой якорной стоянке: цветущему острову, обильному козами, забранному в каменную раму прибрежных утесов. Эгист не переставал эдак по-дружески издеваться надо мной и тогда, когда мы сгрузили на берег девять больших амфор: местные красотки, заявил он, суть существа очень пугливые, но любопытные, и если к берегу пристанет корабль, они обязательно прибегут посмотреть на чужаков издалека, из лесу; проворные, как нимфы, они ткут прекрасные ковры с изысканными рисунками и меняют их на вино, поскольку виноград на острове не растет; но уж такие они робкие, что даже близко не подойдут, пока чужаки не снимутся с якоря: и вот тогда они выбираются из своих убежищ и уносят амфоры, оставив взамен достойное количество собственной продукции. Если найдется человек, достаточно сообразительный, чтобы поймать одну из них, пленница с готовностью купит себе свободу и заплатит любовью; но ловить их — все равно, что ловить радугу или плеск морской волны. Предложение у него было такое: спрятаться на пляже, окружив себя со всех сторон амфорами с вином, команде дать приказ отойти от берега, как только девчонки подойдут, поймать себе по одной и насладиться выкупом. А еще того лучше, я мог бы успокоить и привлечь их музыкой, которой, как ему говорили, в здешних местах отродясь не слышали.
«Если, конечно, ты не боишься, что я нарочно все это выдумал, чтобы тебя обмануть, — с усмешкой добавил он. — Эким идиотом ты будешь выглядеть, если схватишь за руку старенького винного торговца или останешься, как дурак, изнывать от нетерпения и страсти, пока я подниму парус и отправлюсь назад в Микены!»
Он спровоцировал меня поверить в собственную честность; спровоцировал на то, чтоб я поддался этой роскошной и нелепой грезе. Ах, он играл на мне, как мастер-кифаред играет на своем инструменте, с беззаботной легкостью, с безупречным искусством.
«Весь наш сраный мир — одна сплошная провокация! — сказал он, взяв меня под локоть, когда мы устанавливали амфоры в кружок; он рисковал профессионально. — Те осторожные ребята, которые никогда не идут на риск, в дураках не остаются, но зато и жизнь им не в кайф!» Подумать только, говорил он, насколько мала вероятность того, что все им сказанное окажется правдой; только представить, насколько унизительнее будет оказаться жертвой даже не столько обмана, сколько моей же собственной невероятной доверчивости; насколько более горьким сделается мое одиночество от сознания того, что они втроем с Меропой и Клитемнестрой не только блудят, где и как только могут, по всему дворцу, но и потешаются над моей простотой, как они, собственно, и делали все это время — до спазмов, до боли в боках. «А с другой стороны, — яростно выкрикнул он и сжал мне плечо, — представь, какого наслаждения ты сам себя лишишь, если все, что я тебе наговорил, окажется правдой, а ты поосторожничаешь и не поверишь! Юные красавицы, Менестрель, робкие, под стать тебе, и сладкие, как юношеский сон! Разве не за этим мы сюда приехали? Дюжина за дюжиной Мероп, только успевай хватать! О, боги, каким прекрасным станет мир, если только ты осмелишься наложить на него руку! И что за славный нынче день!»
