Одним мощным, сокрушительным ударом, Дамиан буквально отшвырнул эту тварь в сторону на добрый десяток метров, ломая кости и вырывая гортани тех, кто стоял на пути. Его совершенно не волновало, что противников было больше десятка. Его не пугало их численное превосходство или дикий оскал. В эту минуту он дрался не как цивилизованный мужчина, и даже не как высший жаждущий. Он сражался как обезумевший от ярости зверь, защищающий то единственное сокровище, что принадлежало ему по праву крови, боли и самой судьбы.
Вивьен, полностью скованная леденящим ужасом, из своего убежища на земле наблюдала за этой кровавой бойней. Она видела, как Дамиан, ее защитник, на глазах превращается в нечто абсолютно нечеловеческое, пугающее и чуждое. Его движения были неестественно быстрыми, почти невидимыми для человеческого глаза, а его ярость казалась безграничной и всепоглощающей.
И именно в этот момент старый страх прошлого, тянущийся за ней пять долгих лет, смешанный с шоком от ядовитых слов незнакомки на приеме, окончательно взял над ней верх. Ею больше не руководил разум. Только один единственный инстинкт — бежать. Бежать как можно дальше от этой жуткой бойни. От этих рычащих монстров и от этого пугающего мужчины, который в своей яростной защите выглядел не менее страшно, чем те, от кого он ее спасал.
Она сорвалась с места, почти не разбирая дороги из-за густой пелены слез, паники и нахлынувшего отчаяния. Тонкие каблуки ее изящных туфель то и дело вязли в сырой, рыхлой земле. Ветки старых деревьев хлестали по лицу, оставляя царапины, а дорогой шелк черного платья безжалостно цеплялся за колючие кусты шиповника, но она не останавливалась ни на секунду.
Вивьен бежала до тех пор, пока легкие не начало жечь невыносимым огнем, а сердце не стало буквально выпрыгивать из груди, ударяясь о ребра. Снова оступившись на кривом, выступающем корне, она почувствовала, как окончательно теряет равновесие. Она уже приготовилась к жесткому удару о холодную, пахнущую прелью землю, но чьи-то сильные, словно вылитые из железа руки внезапно подхватили ее в самом воздухе, не давая упасть и разбиться.
— Нет! Отпусти меня! Пусти! — закричала она в пустоту, отчаянно и слепо пытаясь отбиться, нанося бессмысленные удары своими маленькими кулачками по чьей-то широкой, твердой груди. Она была уверена, что это одна из тех желтоглазых тварей наконец нагнала ее в темноте аллей.
— Тише… успокойся… это я, Вивьен. Это всего лишь я, — голос Дамиана, прозвучавший над самым ее ухом, был хриплым, прерывистым и до предела наполненным едва сдерживаемой физической болью.
Он прижал ее к себе с такой силой, что она едва могла сделать полноценный вздох. Только сейчас, в неверном, дрожащем свете далеких уличных фонарей, Вивьен наконец увидела, в каком ужасающем состоянии он находился. Его белоснежная рубашка была превращена в окровавленные лохмотья, на левом плече зияла глубокая, рваная рана от когтей, а по бледному лицу медленно стекала густая, темная кровь.
Он был ранен, очень серьезно ранен в этой неравной схватке. Его дыхание было тяжелым, свистящим и неровным. Но даже в таком критическом состоянии он нашел в себе невероятные силы подхватить ее на руки, словно она ничего не весила. Он почти бегом нес ее к черной машине, которая уже ждала их на самой обочине парка, совершенно не обращая внимания на собственные страдания и залитую кровью одежду.
Водитель, едва они с грохотом захлопнули за собой тяжелые бронированные двери, тут же сорвался с места, нарушая все мыслимые правила дорожного движения и устремляясь к высотному пентхаусу Дамиана. Всю дорогу, пока город мелькал за окнами размытыми огнями, Дамиан не выпускал ее маленькую руку из своей ладони, сжимая пальцы до белизны, до хруста.
Вивьен видела, как на его напряженной шее вздулись вены, как он тяжело и часто сглатывает, из последних сил сдерживая рвущегося наружу зверя. Тот самый внутренний монстр, о котором ее так старательно предупреждала та женщина. Сейчас он находился на самом своем пределе, подпитываемый запахом свежей крови из раненной ноги Вивьен и его собственными открытыми ранами.
В кабине лифта повисла тяжелая, почти душная тишина, прерывавшаяся лишь его хриплым, рваным дыханием. Оказавшись в густом полумраке огромной гостиной, где панорамные окна отражали огни ночного мегаполиса, он резким, нервным движением сбросил с себя остатки окровавленного пиджака и посмотрел на Вивьен.
Она стояла посреди комнаты, напуганная, растрепанная, в своем безнадежно испорченном платье. А он… он стоял перед ней, израненный защитник и одновременно самый опасный, непредсказуемый хищник во всей ее жизни. Он нуждался в ней в эту секунду. Нуждался так отчаянно, как умирающий в пустыне нуждается в последнем глотке живительной воды.
Дамиан оказался рядом с ней в одно неуловимое мгновение, не оставляя ни малейшего пространства для маневра или побега. Он резко притянул ее к себе, буквально впиваясь в ее дрожащие губы с такой сокрушительной, первобытной силой, что воздух в легких закончился гораздо раньше, чем она успела сделать хотя бы один полноценный вздох.
Это не был поцелуй нежного возлюбленного в привычном понимании этого слова. Это был акт крайнего отчаяния, попытка израненной души зацепиться за остатки реальности. За ту единственную тонкую нить, что еще хоть как-то связывала его с уходящей человечностью.
Вивьен, ведомая накопленной за вечер обидой, страхом и словами той женщины, с силой уперлась руками в его грудь и оттолкнула от себя. Дамиан, чей организм был полностью истощен огромной потерей крови и изматывающей борьбой с внутренним монстром, не удержался на ногах. Он пошатнулся и тяжело упал на одно колено, а затем и вовсе осел на холодный пол гостиной.
Силы стремительно покидали его крепкое тело, и именно в этот критический момент зверь внутри него начал окончательно брать верх над разумом. Его глаза теперь горели в полумраке ровным, яростным алым пламенем, а по всему телу пробегала крупная дрожь болезненной трансформации.
Испугавшись этого зрелища еще сильнее, Вивьен начала панически пятиться назад, не глядя под ноги. Она споткнулась о край ковра, и сама оказалась на полу, беспомощно глядя на него снизу вверх. Дамиан, словно истинный хищник, мгновенно почуявший слабость и падение своей жертвы, в одно мгновение уже возвышался над ней.
Он стоял над ней на четвереньках, надежно перекрывая своим массивным телом все возможные пути к отступлению, не позволяя даже попытаться подняться на ноги. Его лицо, испачканное кровью и искаженное страданием, находилось всего в дюйме от ее собственного лица.
Он снова поцеловал ее. На этот раз с такой неистовой, граничащей с безумием жадностью, что сердце Вивьен затрепетало в груди от невыносимой смеси ужаса и какого-то непонятного, пугающего ее саму восторга.
Она отчаянно пыталась отстраниться, пыталась отползти по мягкому ворсу ковра в сторону двери, но он неотступно следовал за ней шаг в шаг, каждый раз прерывая ее слабые попытки побега новыми, сокрушающими и властными поцелуями. Каждый такой поцелуй словно клеймил ее кожу, заново объявляя ее его исключительной, вечной собственностью.
Вивьен отползала все дальше вглубь комнаты, пока ее спина не уперлась в холодную, твердую поверхность стены. Дальше идти было просто некуда. Дамиан наконец нагнал свою драгоценную добычу. Он плотно прижал ее всем своим тяжелым, горячим телом к этой стене. Снова полностью завладел ее губами с такой властной и неоспоримой силой, что любое сопротивление больше не имело абсолютно никакого смысла. Его поцелуи были обжигающими, солеными от его крови и ее собственных горьких слез, которые теперь текли ручьем.
— Моя… ты слышишь? — прошептал он ей прямо в самые губы, и его голос вибрировал от каждой клеточки его тела, полной боли и страсти. — Только моя. И это навсегда, Вивьен. Ты должна это понять. Ты уже принадлежишь мне.
Он снова и снова, с какой-то исступленной настойчивостью впивался своими губами в ее губы, словно искренне желая создать ту самую неразрывную связь этим изощренным, почти насильственным и пугающим способом. Он запечатывал их общую судьбу в одно целое, не оставляя ей выбора. Вивьен физически чувствовала, как ее воля медленно плавится под этим невероятным напором. Как ее первобытный страх перед монстром медленно сменяется чем-то другим, более древним, темным и глубоким, чему она не могла подобрать названия.
