– Орать надо меньше, чтоб рожу не крючило, – усмехнулся Глеб.

– Я не ору! Я воспитываю!

Мужчины за столом засмеялись, все, кроме Виктора. Даже вечно невозмутимый Коготь дёрнул уголком рта.

Я почувствовал, что напряжение, висевшее в воздухе, уходит. Появление Назара дополнило эту компанию, будто только его и не хватало. Виктор тоже слегка расслабился, всё же они были старыми друзьями. Вот оно, боевое товарищество.

Пока я суетился у костра, во двор вошли ещё двое.

Первый – кряжистый мужик со шрамом, пересекавшим всю левую щёку от уха до подбородка. Он слегка прихрамывал на правую ногу, но шёл уверенно. Второй – высокий, худой, седые волосы сплетены в короткую косу, а глаза на морщинистом лице неожиданно молодые, внимательные. Он двигался мягко, как хищник семейства кошачьих, привыкший ходить по лесу, без малейшего шума.

Оба остановились у ворот, окинули взглядом столы, костёр, обгоревшие стены, сидящих людей, и лица их расплылись в широких улыбках.

– Живы, черти! – крикнул тот, что со шрамом, и голос у него оказался неожиданно звонким для такого мрачного лица.

– А ты, Ермолай, сомневался⁈ – отозвался Глеб, поднимая кружку.

– Ну, когда Антоний присылает весточку, что у Виктора таверну спалили, поневоле засомневаешься!

Ермолай прошёл через двор и по очереди обнялся с Глебом и Сычом. Коготь от объятий увернулся, протянув гостю ладонь для рукопожатия. Виктору Ермолай тоже пожал руку и сочувственно заглянул тавернщику в глаза:

– Ну, ты как, брат? Держишься?

Виктор хмуро кивнул, и Ермолай уселся на скамью напротив него. Сцепил пальцы и потребовал:

– Рассказывайте, что тут у вас за война?

Второй гость, с косичкой, тихо поздоровался со всеми за руку и сел рядом с Ермолаем. Я поставил перед ними тарелки с остатками похлёбки, не дожидаясь просьбы.

Когда их ввели в курс дела, Ермолай стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки.

– Совсем обнаглели, выродки! – Шрам на его щеке побелел от злости. – Мы эту землю кровью поливали, от тварей чистили, каждый клочок отвоёвывали! А теперь какие‑то безродные бродяги будут жечь наши деревни и воровать наших детей⁈

– И ведь знают, сволочи, что барон на восточном рубеже, – добавил тот, с косичкой. Голос у него оказался тихий и ровный. – Знают, что некому за нас вступиться. Потому и обнаглели.

– Давно мы охотничков на место не ставили, – встрял Назар, который к этому времени расправился с третьей кружкой вина и порозовел от ушей до бороды. – Жалко, конечно, Виктора и его семью, ох как жалко. Но повод‑то есть знатный. Давно я не разминал старые кости. А то сижу в мастерской, глину мну, мальчишек ругаю. Скука смертная. А тут славно развеяться можно будет!

– Ты, Назар, разомнёшься, а потом неделю охать будешь, – хмыкнул Глеб.

– Ничего не буду! Я ещё крепкий!

Ермолай повернулся к Назару, и в его глазах зажёгся весёлый огонёк.

– Назар, а лютня твоя ещё цела?

Назар перестал жевать и посмотрел на Ермолая долгим взглядом.

– Цела. Дома стоит, пылью покрывается. Я на ней лет десять уже не играл. Руки не те. – Он растопырил узловатые пальцы, изуродованные артритом и годами работы с деревом и инструментом. – Вон как суставы скрючило, какая тут лютня.

– Жаль, – вздохнул Ермолай. – Душа музыки просит.

– Ну, раз просит… – сказал Назар и вдруг стукнул кулаком по столу.

Я вздрогнул. Неужели опять конфликт? Что опять не поделили старые вояки?

Но Назар не орал и не возмущался. Он низко загудел на одной ноте, отбивая кулаком ритм по столешнице. Потом взял ноту чуть выше, и снова вернулся к первой.

Глеб подхватил. Его кулак ударил по доскам в том же ритме, но чуть позже, создавая эхо. А его голос наложился поверх басовитой мелодии Назара, добавляя переходы вверх и вниз.

Остальные подхватили ритм, кто‑то стучал кулаком, кто‑то топал по каменистой земле.

Я хоть дела делал, но уши развесил и слушал каждое слово. Интересно тут у них. Будто средневековый фильм смотришь про воинов, собирающихся в боевой поход. Хотя… Кажется, я сам в этом кинофильме играю ключевую роль.

Тем временем Назар на удивление чисто запел:

Туман окутал Чёрный лес,

Но наш отряд идёт вперёд.

И смотрят павшие с небес

На тех, кого победа ждёт.

Сжимает меч моя рука,

Плечом к плечу шагает строй.

Очистим землю на века,

Вернём себе наш дом родной.

Этой песни я никогда не слышал, не знал что за Чёрный лес, но от этих слов перехватывало горло. Была в этой песне душа, память предков об очень тяжёлых временах и надежда, что таких времён больше не будет.

Виктор не пел. Сидел с кружкой в руке, глядя в пламя костра, куда Сыч подбросил дров. Лицо тавернщика было неподвижным, только блики от костра порой отражались в зрачках.

Песня закончилась. Прозвучал последний удар кулака по столу, затихла последняя нота, развеявшись, как дым. Во дворе повисла тишина. Каждый из воинов думал о своём, вспоминая былые дни.

Мужчины затихли и переглянулись. Глеб поглядел на меня, а затем вдруг произнёс.

– Давайте выпьем за наших товарищей, за тех кого мы потеряли. За Фёдора…

– За Фёдора, – повторили голоса, одни тише, другие громче, но все звучали искренне.

У меня кольнуло сердце. Я чувствовал тоску Макса и разделял её.

Ника, которая давно выдохлась и посапывала под столом, вдруг завозилась. Видимо, тост Глеба заставил её встрепенуться. Она выглянула из‑за стола, сонно моргая. Хотя, возможно она ощутила, что я опечален, и хотела убедиться, что со мной всё в порядке. Обнюхав мою ногу, она снова свернулась в клубок, закрыв хвостом нос.

Виктор поднял кружку последним. Выпил и опустил голову, чтобы никто не видел его лица.

Я догадывался, о чём он думает. Что‑то типа: Фёдор спас его когда‑то давно, а сын Фёдора угробил его дом и семью.

Или я просто устал и думаю о плохом.

Я подавил в себе желание подойти, взять Виктора за грудки и хорошенько встряхнуть, чтобы мозги его встали на место.

Меж тем разговоры за столом потекли дальше. Старые друзья хохотали, вспоминая случаи из молодости, поднимали тосты, спорили и хлопали друг друга по плечам.

– А помнишь, Коготь, как ты в Каменном логу один на трёх секачей вышел? – спросил Ермолай, подливая вина. – Мы на холме сидим, смотрим, а ты внизу, без щита, с одним топором, и они на тебя прут все трое разом!

– Двое, – поправил Коготь. – Третий убежал.

– Да ладно тебе! Третий не убежал, ты ему башку снёс ещё до того, как мы успели спуститься!

– Повезло, – буркнул Коготь. Он пытался сохранять суровый вид, но улыбка растягивала его губы.

Назар, раскрасневшийся от вина и воспоминаний, повернулся к Глебу.

– А ту историю с древесным ходоком помнишь? – спросил Глеб, будто прочитав его мысли.

– Какую из? – проворчал Назар, но было видно, что ему приятно.

– Ту, когда он из Каменного лога на нас попёр. Деревья гнёт, земля трясётся, мы все стоим, ни взад, ни вперёд. Бежать бесполезно, он своими корнями из‑под земли достанет. И тут ты садишься на пень, достаёшь лютню и начинаешь играть. Мы думали, всё, старик рехнулся, помирать собрался с музыкой. А ходок встал, послушал, покачался и ушёл обратно в лог

– Это не музыка, – поправил Назар строго, и голос его приобрёл наставительные нотки. – Это резонанс. Я всегда чуял дерево и лес. Если правильно задать тон, найти частоту, которая совпадает с внутренним ритмом существа, можно успокоить любую тварь, связанную с лесом. Или наоборот, – добавил он тише, – довести до бешенства. Но это мы не будем обсуждать за ужином.

– А лютня‑то пригодится, – заметил мужик с косичкой, который до этого больше слушал, чем говорил. – Если лесные твари через барьер полезут, каждый практик на вес золота будет.

Глаза у меня слипались, но при этих словах я тряхнул головой и прислушался. Выходит, Назар тоже практик.