Молчание.

- Ева, если ты не откроешь, я вынуждена буду позвать слуг. У нас есть запасной ключ. Я не хочу вторгаться в твоё личное пространство, но твоё здоровье - и здоровье малыша - важнее.

Малыш.

Она всегда упоминала малыша.

Как напоминание. Как угрозу. Как цепь, которая держала меня здесь.

Я поднялась.

На негнущихся ногах, держась за край кровати. Мир качался перед глазами - от слёз, от усталости, от всего. Подошла к двери. Повернула ручку. Открыла.

Юна стояла на пороге.

В шёлковом халате - персиковом, струящемся. С волосами, собранными в небрежный узел. С лицом, на котором было написано искреннее - искреннее? - беспокойство.

- Боже, Ева, - она охнула, увидев меня. - Ты плакала. Милая, что случилось?

Я молчала.

Не могла говорить. Не было сил. Не было слов.

Юна вошла - мягко, осторожно, как входят в комнату к больному. Её взгляд скользнул по мне - по опухшему лицу, по красным глазам, по дрожащим рукам. Потом - по комнате.

Увидела телефон на полу.

Разбитый. Треснутый. Мёртвый.

- Ох, - она подняла его. Повертела в руках. Посмотрела на экран - на паутину трещин. - Что произошло?

- Ничего.

- Ева, милая, это не «ничего». - Она положила телефон на столик - аккуратно, бережно, будто он был ценностью, а не куском мусора. - Ты поссорилась с Тэджуном?

Я молчала.

Что я могла сказать? Что её сын бросил меня? Что продлил тур? Что я застряла здесь ещё на месяц - с ней, с Мин Джи, с этими стенами, которые давили на меня всё сильнее?

- Он звонил мне, - продолжала Юна, садясь на край кровати. - Только что. В панике. Сказал, что ты бросила трубку. Что не отвечаешь на звонки. Что он не успел сказать тебе что-то важное.

Конечно, звонил ей.

Своей мамочке.

Жаловаться на сумасшедшую беременную подругу, которая швыряет телефоны в стену.

- Ева, - Юна протянула руку. Коснулась моей - осторожно, как касаются раненого животного. - Что бы ни случилось - это можно исправить. Вы любите друг друга. Это главное.

Я смотрела на её руку.

На эти тонкие пальцы с идеальным маникюром. На это прикосновение - мягкое, тёплое.

И видела - видела за маской - торжество.

Она наслаждалась этим.

Моей болью. Моими слезами. Моим срывом.

Она ждала этого.

Готовила.

Может, даже - устроила.

Продлённый тур. Дополнительные концерты. Билеты, раскупленные за час.

Кто утверждает расписание группы? Кто подписывает контракты? Кто решает, где и когда они будут выступать?

Продюсеры.

А кто платит продюсерам?

Я тряхнула головой.

Паранойя. Это просто паранойя. Она не могла организовать дополнительные концерты. Она не настолько влиятельна.

Или могла?

Семья Пак. Старые деньги. Связи везде. В индустрии развлечений - особенно.

Я не знала.

Не знала больше ничего.

- Я хочу побыть одна, - сказала я. Голос был хриплым, чужим. - Пожалуйста.

- Ева…

- Пожалуйста.

Юна посмотрела на меня - долго, внимательно. Её глаза - тёмные, глубокие - изучали моё лицо.

- Хорошо, - сказала она наконец. Встала. Разгладила халат. - Отдыхай, милая. Если что-то понадобится - я рядом. Всегда рядом.

Она вышла.

Дверь закрылась - мягко, почти беззвучно.

Я стояла посреди комнаты.

Одна.

В этом огромном доме. В этой золотой клетке. В этой ловушке, из которой не было выхода.

Тэджун не приедет.

Ещё месяц.

Тридцать дней.

Семьсот двадцать часов.

Одна.

С ними.

Я опустилась на пол.

Прямо там, где стояла. Ноги подкосились, и я упала - на колени, потом на бок. Свернулась калачиком - как эмбрион, как ребёнок в утробе. Обхватила живот руками - там, где рос мой малыш.

- Прости, - прошептала я. - Прости, маленький. Мама не должна так. Не должна кричать. Не должна плакать. Не должна бросать телефоны в стену. Это вредно для тебя. Это всё вредно для тебя.

Слёзы текли по щекам - тихо, беззвучно. Впитывались в ковёр - дорогой, персидский, стоящий целое состояние.

- Но я так устала, - шептала я в пустоту. - Так устала бояться. Так устала быть одной. Так устала притворяться, что всё в порядке. Так устала… жить.

Я закрыла глаза.

И провалилась в темноту - густую, вязкую, милосердную.

Глава тридцать четвертая

Я думала, что сошла с ума.

Когда дверь гостиной открылась и я увидела её - мою маму, мою родную маму - я была уверена, что это галлюцинация. Что моё измученное сознание наконец сдалось и начало показывать мне то, что я хотела видеть больше всего на свете.

Но потом она сказала:

- Евочка…

И я поняла - это реальность.

Её голос - тот самый голос, который пел мне колыбельные, который утешал после кошмаров, который говорил «всё будет хорошо, детка» каждый раз, когда мир рушился. Её запах - знакомый с детства, родной, единственный во всей вселенной. Её руки - которые обхватили меня, прижали к себе, не отпускали.

- Мама, - прошептала я. - Мамочка…

И разрыдалась.

Не так, как плакала все эти недели - тихо, беззвучно, давясь слезами в подушку, чтобы никто не услышал. А по-настоящему. Громко. Навзрыд. Как маленькая девочка, которая наконец-то нашла свою маму после долгих страшных часов в толпе незнакомых людей.

Она держала меня.

Гладила по волосам - так, как гладила в детстве, когда я болела.

Шептала что-то - бессвязное, успокаивающее, ненужное и необходимое одновременно.

- Всё хорошо, детка. Мама здесь. Мама приехала. Всё будет хорошо. Я с тобой. Я никуда не уйду.

За её спиной стоял Сергей.

Мой отчим - хотя они с мамой пока не расписались. Отец Тэджуна. Мужчина, который связал наши семьи задолго до того, как мы с Тэджуном встретились на том горнолыжном склоне.

Он смотрел на меня - с беспокойством, с нежностью, с болью. И я видела в его глазах то, чего не видела в глазах Юны за все эти недели - искреннюю, неподдельную заботу. Он переживал за меня. По-настоящему.

Не потому, что я носила его внука.

А потому, что любил мою маму. И любил меня - как дочь, которой у него никогда не было.

Три дня назад.

Телефон лежал на столике - разбитый, мёртвый, бесполезный.

Я не пыталась его починить. Не просила новый. Не хотела ни с кем разговаривать. Просто - существовала. День за днём. Час за часом. Минута за минутой.

Юна приносила еду - я ела. Механически, не чувствуя вкуса. Мин Джи приходила поболтать - я кивала, не слыша слов. Пак Мин Хо заглядывал вечерами - я улыбалась, не зная зачем.

Всё - автоматически. Как робот, запрограммированный на базовые функции. Есть. Спать. Улыбаться. Повторить.

Я не знала, что происходило за стенами этого дома.

Не знала, что мама пыталась дозвониться мне - раз за разом, час за часом, день за днём. Что она слышала «абонент недоступен» - снова и снова - и каждый раз её сердце сжималось от страха. Что она не спала ночами, представляя самое худшее. Что она плакала - моя сильная, выдержанная мама, которая никогда не показывала слабости - плакала от ужаса, не зная, что со мной.

Не знала, что Сергей позвонил Тэджуну.

Что мой Тэджун - который был на другом конце света, который не мог прилететь, который разрывался между работой и страхом за меня - рассказал ему всё. О нашей ссоре. О моих криках. О разбитом телефоне. О том, что я в депрессии и он не знает, что делать.

«Гормоны, - сказал он. - Доктор говорит, это бывает при беременности. Сильные перепады настроения. Но я волнуюсь. Очень волнуюсь. И я не могу быть рядом».

Сергей рассказал маме.

И они решили - немедленно, в тот же день, не раздумывая ни секунды - лететь в Сеул.

Тэджун оплатил билеты. Первый класс - он настоял, хотя Сергей отказывался. И отель - один из лучших в городе, с видом на реку Хан, с огромными окнами и мраморными ванными.

Он не мог приехать сам. Контракт держал его мёртвой хваткой.