Как моё сердце.

Мама вернулась через час.

Увидела мое лицо - и всё поняла. Без слов. Без объяснений.

Просто обняла меня.

И я заплакала.

Впервые за этот бесконечный день - заплакала.

Громко. Страшно. Некрасиво.

Как ребёнок, которому разбили сердце.

Потому что именно это и случилось.

Эпилог

Эпилог.

Ночь в больничной палате тянулась бесконечно.

Мама сидела рядом - на краю кровати, держала мою руку. Не отпускала. Как будто боялась, что если отпустит - я исчезну. Растворюсь в этой белой пустоте, в этом стерильном воздухе, в этой боли, которая разъедала меня изнутри.

Мы молчали.

Слова закончились. Слёзы - тоже. Осталась только тишина - густая, вязкая, как болотная жижа.

За окном Сеул жил своей жизнью. Мигали неоновые вывески. Проносились машины. Где-то смеялись люди, влюблялись, строили планы на будущее.

А я лежала и смотрела в потолок.

И думала о том, как странно устроена жизнь.

Ещё месяц назад я была счастлива. По-настоящему счастлива - впервые за долгое время. У меня был он. Было будущее - яркое, красивое, как обложка глянцевого журнала.

А теперь - пустота.

Выжженная земля там, где росли цветы.

- Мама, - прошептала я.

- Да, детка?

- Нам нужно уехать.

Она не спросила «куда». Не спросила «зачем». Не стала уговаривать подождать, подумать, дать ему шанс объясниться.

Просто сжала мою руку крепче.

- Я знаю, - сказала она. - Я уже думала об этом.

- Домой.

- Домой.

Это слово повисло между нами - тёплое, родное. Единственное правильное слово во всём этом безумии.

Домой.

В Санкт-Петербург.

К бабушке.

Туда, где меня любили просто так - не за красоту, не за талант, не за ребёнка под сердцем. Просто - любили. Потому что я - это я.

Утро пришло серым и тусклым.

Сеульское небо затянуло тучами - будто город чувствовал, что мы уезжаем, и не хотел отпускать. Или наоборот - выталкивал нас, избавлялся от чужаков, которым здесь не место.

Мама ушла в коридор - звонить бабушке.

Я лежала и слушала - сквозь неплотно закрытую дверь долетали обрывки разговора.

- Мама, это я. Да. Нет, всё не очень хорошо. Мы приедем. Сегодня, если получится. Можно у тебя остановиться?

Пауза.

Бабушкин голос - неразборчивый, но тёплый даже на расстоянии.

- Да, обе. Я и Ева. Она… - мамин голос дрогнул, - у неё будет ребёнок, мама. Скоро. Нет, отец не будет рядом. Потом объясню. Всё потом.

Ещё пауза - длиннее.

И вдруг - мамин голос изменился. Стал жёстче. Холоднее.

- Что? Виталий приходил?

Виталий.

Мой отец.

Имя, которое я старалась не произносить. Не думать о нём. Не вспоминать.

- Спрашивал, где мы? В отчаянии? - мама горько рассмеялась. - Мама, не переживай за него. Не верь ни одному его слову. Этому предателю не нужно знать о нас ничего. И он не страдает - у него сердца нет, нечему там болеть. Где оно у него было, когда он выбирал между семьёй и своей секретаршей? Не было. Вот и сейчас нет.

Предатель.

Это слово - острое, как лезвие - повисло в воздухе.

Мама говорила об отце.

Но я слышала другое имя.

Тэджун.

Ещё один предатель.

Ещё одно сердце, которого не оказалось на месте.

- Да, мама. Мы скоро будем. Сегодня вылетаем. Всё, целую. Жди нас.

Мама вернулась в палату. Её глаза были красными - но сухими. Она разучилась плакать. Или просто - выплакала всё, что могла.

- Бабушка ждёт, - сказала она. - Комната готова. Та самая - с видом на Петропавловку.

Та самая.

Комната, где я ночевала в детстве, когда мы приезжали к бабушке в гости. Маленькая, с обоями в цветочек и старым пианино у окна. С запахом бабушкиных пирогов и звуками дворовых голубей по утрам.

Комната, где я была счастлива.

Давно. В другой жизни.

- Хорошо, - прошептала я. - Поехали.

Врач не хотела меня отпускать.

Стояла в дверях - маленькая, строгая, с папкой в руках - и говорила что-то о рисках, о безответственности, о том, что перелёт может спровоцировать.

- Я понимаю, - кивала я.

- Вам нужен полный покой!

- Я знаю.

- Никакого стресса!

- Да.

- Сразу после прилёта - к врачу!

- Обязательно.

Она смотрела на меня - с осуждением, с беспокойством, с чем-то похожим на жалость.

Потом вздохнула.

- Подпишите здесь. И здесь. И вот тут.

Я подписывала - не глядя, не читая. Какая разница? Я всё равно уезжала. Сегодня. Сейчас. Немедленно.

Ничто не могло меня остановить.

Мама вызвала такси.

Я сидела в кресле у окна - уже одетая, с сумкой на коленях - и смотрела на город. На этот город, который должен был стать моим домом. Который принял меня - и выплюнул. Разжевал и выплюнул, как жвачку, потерявшую вкус.

Телефон мамы зазвонил.

Она посмотрела на экран - и её лицо окаменело.

Сергей.

- Да, - сказала она, поднося трубку к уху. Голос - ровный, бесцветный.

Его голос в трубке - я слышала интонации, но не слова. Умоляющий. Отчаянный. Сломанный.

- Нет, - сказала мама. - Не передумаю.

Ещё что-то - длинное, сбивчивое.

- Это бессмысленно, Сергей. Ты сам всё сказал. Ты любишь её. До сих пор. Двадцать лет прошло - а ты не можешь забыть.Где место в этом для меня?

Пауза.

Я видела, как дрожит её рука. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон.

- Нет. Не хочу слушать. Хватит.

Его голос - громче, настойчивее.

- Хочешь помочь? - мама перебила его. - Отправь наши вещи. Из квартиры на Сахалине. В Петербург. Адрес пришлю позже. Это всё.

Она повесила трубку.

Стояла - спиной ко мне - и смотрела в стену.

Её плечи вздрагивали.

Но она не плакала.

Не позволяла себе.

- Мама, - позвала я тихо.

Она повернулась. Улыбнулась - криво, болезненно.

- Такси через десять минут, - сказала она. - Пойдём вниз.

Мы спускались в лифте - молча, плечом к плечу.

В холле больницы было людно - посетители, пациенты, медсёстры с тележками.

Двери лифта открылись.

И я увидела её.

Юна.

Она стояла у стойки регистрации - в развевающемся плаще. Без макияжа - впервые я видела её без идеальной маски. Лицо - бледное.

Она увидела нас.

И бросилась навстречу.

- Стойте! - её голос резанул по ушам. - Куда вы собрались?

Мама шагнула вперёд - закрывая меня собой.

- В аэропорт, - сказала она спокойно. - Домой.

- Вы не можете! - Юна схватила её за руку. - Ева носит моего внука! Вы не имеете права увозить его!

- Уберите руки, - мамин голос стал ледяным. - Немедленно.

- Я не позволю! Тэджун не позволит!

- Тэджун, - я шагнула из-за маминой спины, - потерял право голоса.

Юна уставилась на меня.

На моё лицо - бледное, осунувшееся. На мои глаза - пустые, мёртвые.

- Ева, послушай, - она попыталась смягчить голос. - Эти фотографии - ложь. Папарацци всё выдумали. Это монтаж, провокация…

- Хватит, - оборвала я. - Хватит лжи. Хватит игр. Я устала.

- Но…

- Вы добились своего, госпожа Пак. - Я смотрела ей в глаза - впервые не отводя взгляда. Впервые не боясь. - С первого дня вы хотели избавиться от меня. Вы и ваша Мин Джи. Я терпела. Молчала. Надеялась, что всё изменится.

Я шагнула ближе.

- Но знаете что? Вы правы. Я не гожусь для вашей семьи. Не гожусь для вашего мира. Я - просто девочка из Питера, которая имела глупость влюбиться в вашего сына.

Юна открыла рот - и закрыла.

- Прощайте, - сказала я. - Передайте Тэджуну - когда он соизволит вернуться из своего тура - что у него будет ребёнок. Где-то далеко. Ребёнок, которого он никогда не увидит.

Я развернулась.

И пошла к выходу.

Мама - за мной.

Юна кричала что-то вслед - по-корейски, зло, отчаянно. Охранники больницы уже шли к ней, пытались успокоить.

Я не оборачивалась.