Но он мог - прислать мне тех, кто любил меня по-настоящему.

Сейчас.

Мы сидели в гостиной - я и мама - на том самом диване, где я столько раз плакала одна. Где сворачивалась калачиком и смотрела в потолок. Где считала минуты до конца дня.

Только теперь - я была не одна.

Мамина рука лежала на моей. Тёплая. Надёжная. Шершавая от работы по дому - она никогда не пользовалась кремами, говорила, что это пустая трата денег.

Якорь в бушующем море.

- Почему ты не рассказывала? - спрашивала она. Её глаза - такие же голубые, как мои, только с морщинками в уголках - были красными от слёз. - Почему молчала? Я бы приехала раньше. Сразу бы приехала. Бросила бы всё и приехала.

- Я не хотела тебя волновать.

- Не хотела волновать? - она всхлипнула, и этот звук - такой непривычный, такой неправильный от моей сильной мамы - разорвал мне сердце. - Ева, ты моя дочь. Моя единственная дочь. Единственный человек, ради которого я живу. Ты думаешь, я не чувствовала, что что-то не так? Каждый раз, когда мы созванивались - я слышала твой голос. Уставший. Потухший. Чужой. Но ты говорила «всё хорошо, мама» - и я верила. Хотела верить. Заставляла себя верить.

- Прости меня.

- Не извиняйся. - Она сжала мою руку крепче. - Просто обещай - больше никогда не будешь молчать. Что бы ни случилось - ты расскажешь мне. Позвонишь. Напишешь. Пришлёшь голубя, если понадобится. Обещаешь?

- Обещаю.

- Поклянись.

- Клянусь, мама. Клянусь.

Она притянула меня к себе. Поцеловала в макушку - как в детстве, когда укладывала спать.

- Моя девочка, - прошептала она. - Моя маленькая девочка.

Дверь открылась.

Юна.

Она вошла - в своём безупречном платье цвета слоновой кости, с безупречной причёской, ни один волосок не выбивался из места, с безупречной улыбкой на безупречно накрашенных губах.

- Марина - она развела руками, будто встречала долгожданных гостей. - Как я рада вас видеть! Какой приятный сюрприз!

Сергей стоял у окна - высокий, сдержанный, молчаливый. При звуке её голоса он повернулся.

И я увидела - как изменилось лицо Юны.

Улыбка осталась на месте. Та же - широкая, гостеприимная. Но глаза - глаза стали другими. Мягче. Теплее. Глубже. В них появилось что-то, чего я никогда раньше не видела. Что-то, что она прятала ото всех - кроме него.

Тоска?

Нежность?

Незажившая рана?

- Сон Джин, - сказала она.

Не Сергей. Сон Джин.

Имя, которым она называла его двадцать лет назад. Когда они были мужем и женой. Когда были молоды и счастливы. Когда у них родился сын - маленький Тэджун, которого она растила одна после развода.

До того, как всё рухнуло.

- Юна, - он кивнул. Сдержанно. Холодно. Официально.

Но я заметила - заметила то, чего не должна была замечать - как дрогнула его рука. Как он отвёл взгляд - слишком быстро, слишком резко. Как напряглись его плечи под пиджаком.

Мама тоже заметила.

Я знала это - потому что её рука на моей сжалась чуть сильнее. Потому что её дыхание - на секунду, всего на секунду - сбилось.

Но она молчала.

Потому что была гостьей в чужом доме. Потому что была воспитанной женщиной. Потому что полюбила Сергея - полюбила так сильно, что переехала ради него на край света, на Сахалин, в город, где не знала ни души.

Любила.

И верила ему.

Верила?

Или хотела верить?

Или заставляла себя верить - так же, как я заставляла себя верить, что всё будет хорошо?

- Вы, наверное, устали с дороги, - Юна захлопотала, превращаясь в идеальную хозяйку. - Давайте я покажу вам комнаты. У нас огромный дом, места хватит на всех. Зачем вам жить в отеле, когда можно остаться здесь? В семейном кругу? Среди родных людей?

- Спасибо, - сказала мама. Её голос был ровным, спокойным. Слишком ровным. Слишком спокойным. - Но мы уже забронировали отель. Не хотим вас стеснять.

- Ах, какая ерунда! - Юна отмахнулась изящным жестом. - Вы никого не стесните! Я настаиваю. Отмените бронь. Мы же теперь - одна большая семья, правда? Ева носит моего внука. Вашего внука тоже. - Она посмотрела прямо, открыто. - Нашего общего внука. Мы должны быть вместе в такое важное время.

Она смотрела на Сергея.

Прямо на него. Не на маму - женщину, с которой он жил уже много лет. Не на меня - беременную девушку, ради которой они прилетели через полмира.

На него.

Только на него.

И в её взгляде было столько всего - столько невысказанного, непрожитого, незабытого, похороненного, но не умершего - что мне стало не по себе.

Она вышла замуж за богатого Пак Мин Хо. Но жила с другим мужчиной. Спала в его постели. Носила его фамилию.

Но она смотрела на Сергея так, будто расстались они вчера.

- Хорошо, - сказал Сергей.

Мама повернулась к нему - резко, удивлённо.

- Мы останемся, - продолжил он. Его голос был ровным, бесцветным, лишённым эмоций. - Так будет удобнее. Для Евы.

Для Евы.

Он сказал - для Евы.

Мама смотрела на него - долго, пристально. В её глазах был вопрос. Сомнение. Страх?

Но она ничего не сказала.

Только кивнула.

- Как скажешь.

Они остались.

Юна отвела им комнату - огромную, роскошную, с высокими потолками и антикварной мебелью. С видом на сад - тот самый сад, где росли её любимые орхидеи. Где она разбила одну из них, чтобы обвинить меня.

- Лучшая гостевая комната в доме, - щебетала она, открывая тяжёлые шторы. - Для самых дорогих гостей. Надеюсь, вам будет удобно.

Мама благодарила - вежливо, сдержанно, с улыбкой, которая не достигала глаз.

Сергей молчал.

Стоял у окна и смотрел на сад - на эти деревья, эти цветы, эти дорожки, выложенные камнем.

А я смотрела на них всех - на эту странную картину - и пыталась понять, что происходит. Что скрывается за этими улыбками, за этими взглядами, за этими паузами.

Юна была другой.

Совсем другой, чем со мной все эти недели.

Она сияла - как лампочка, в которую вдруг подали ток. Порхала по комнате - лёгкая, воздушная. Смеялась - звонко, молодо, будто скинула двадцать лет. Касалась Сергея - невзначай, будто случайно, будто не замечая - каждый раз, когда проходила мимо.

Поправляла ему воротник - «Ох, у тебя тут складочка».

Убирала невидимую пылинку с плеча - «Позволь, я поправлю».

Наливала чай - и её пальцы касались его руки, когда передавала чашку.

И мама видела это.

Я видела, как она видела.

Как сжимались её губы - тонкая белая линия. Как темнели глаза - голубые, как небо перед грозой. Как она отводила взгляд - в сторону, в окно, куда угодно - чтобы не видеть, чтобы не знать, чтобы не думать.

Ночь опустилась на Сеул - тёмная, душная, пропитанная влагой.

Я лежала в кровати - впервые за недели - почти спокойно. Мама была рядом. В соседней комнате. Через стену. Если что-то случится - она придёт. Она услышит. Она защитит.

Эта мысль - простая, детская - грела изнутри.

Но сон не шёл.

Малыш толкался внутри - активно, настойчиво, будто тоже не мог уснуть. Он рос. Становился сильнее с каждым днём. Скоро я начну чувствовать его по-настоящему - не просто трепетание бабочки, а удары маленьких пяток и кулачков.

Скоро.

Совсем скоро.

И вдруг - желание.

Странное. Острое. Неодолимое. Пришло ниоткуда - как молния из чистого неба.

Персик.

Я хотела персик. Прямо сейчас. Немедленно. Так сильно, что рот наполнился слюной, что желудок заурчал, что всё тело напряглось от предвкушения.

Сочный. Сладкий. С бархатистой кожицей и мягкой мякотью.

Персик.

Я села в кровати. Посмотрела на часы на тумбочке - почти полночь. Светящиеся цифры мерцали в темноте.

Кухня была далеко - на первом этаже, в другом крыле дома. Но там были персики - я видела их утром, в хрустальной вазе на столе. Идеальные, спелые, будто нарисованные.

Я встала.

Накинула халат - шёлковый, который дала мне Юна. Вышла из комнаты - тихо, осторожно, стараясь не шуметь. Не хотела будить маму. Не хотела объяснять, почему посреди ночи иду на кухню за персиком.