Когда все утомились и собрались завершать занятия, лейтенант-воздушник сказал, что покажет «фокус»: он встал спиной и предложил бросать в него снежки и сосульки. Один из солдат сформировал небольшую сосульку и бросил в командира. Тот стоял неподвижно, даже когда сосулька полетела в него. Не долетев несколько метров, сосулька резко изменила траекторию и упала на землю. Вторую постигла та же участь. Третья развернулась и пролетела немного в обратную сторону, едва не попав в солдата, её запустившую.
— Прекратили пока, — сказал он, разворачиваясь и возвращаясь к нам. — Казалось бы, я воздушник, а вы бросаетесь водой, ну или землёй, как её земляные воспринимают. Но я чувствую воздух и по возмущению воздуха ощущаю, как сосулька начинает формироваться. Я могу просто её развеивать на стадии создания, но не делаю этого, чтобы противник расходовал силы, а я — нет. Все довольно закивали и благодарили за урок. А я в свой актив записал ещё одно маленькое открытие: в конце тренировки лейтенант «впитал» длинную белую ленту и ещё несколько мелких разноцветных структур. И когда они в него впитывались — он сиял, как новогодняя ёлка.
— А может так: группа на группу побросаемся? — предложил один из солдат.
— Тогда без сосулек — чтобы не пораниться в сутолоке. И, кстати, тогда и неинициированные тоже могут поучаствовать, — согласился лейтенант.
Мы быстро разбились на две группы и начали перебрасываться снежками. На поднявшийся гвалт солдаты выбегали из казармы и пополняли обе команды: не меньше полусотни парней дружно лепили снежки и бросали их в противника. Точнее, лепило руками меньше половины; остальные делали это магией: магическим усилием собирали снег в комок и так же, магией, направляли его в сторону противника. Самыми эффектными оборонительными действиями оказались воздушные щиты, попадая в который снежки рассыпались снежным фонтаном, обдавая мелкой пылью, сверкающей в лучах фонарей. В совмещённом зрении картина снежной схватки выглядела фантастически: инициированные выбрасывали тонкие нити, касавшиеся снега; начало нити клубилось, и с помощью этого клубка формировался снежок и так же, подхваченный нитью, он летел в противника. Противник в ответ готовил свои снежки или щиты. Воздушные щиты тоже состояли из тонкой энергетической нити и ещё более тонкой, практически прозрачной, плёнки. При ударе снежка по щиту он немного деформировался, шёл волнами и становился ярче. Выдержав несколько ударов снежками, щит развеивался, распадаясь на мелкие полоски и звёздочки.
* * *
Я лежал, припав к окуляру снайперской винтовки, и понимал, что есть какая-то неправильность. Но какая — сообразить не мог, да и не до того было: цель находилась на мушке и отвлекаться нельзя. Я напряжённо ждал момент, когда можно будет нажать на спусковой крючок. Если у снайпера охота на конкретную цель, то у него всегда одна попытка. Следующий выстрел будет уже в другом бою, даже если цель останется той же.
Расстояние максимально возможное для стрельбы, почти предельная дальность и на таком расстоянии любая ошибка — это «уход пули» на десятки сантиметров, а то и на метры. Но ближе не подобраться, слишком опасно, да и оборудованной позиции нигде больше нет. Нужно выбрать момент, когда противник замрёт, или наоборот, будет устойчиво двигаться, чтобы рассчитать упреждение для выстрела.
Хорошо, что и по ту сторону линии боевого разграничения есть понятие о воинской дисциплине: начальник озвучивает свои мудрые мысли, а подчинённые замерли и почтительно слушают. Противник считает, что они вне зоны поражения, подчинённые стоят во весь рост, вытянувшись.
Выцеливаю. Поправки на ветер, влажность, силу тяжести, закрутку пули, давление… все они учтены и за последние пять минут не изменились. Все они работают в «минус» на точность и на таком расстоянии любая, самая маленькая ошибка в расчётах чревата промахом. Завершив приготовления, дожидаюсь, когда начальник вновь начнёт говорить и мягко нажимаю на спуск. Толчка почти нет. Про себя начинаю счёт: — Раз, два, три, … семь…
В оптику вижу, как две головы лопаются, как арбузы. Слышу восторженный шепот наблюдающего, лежащего рядом: — Попал! Сразу двое!
Не стал его поправлять — не двое, а две.
У меня восторга нет, так как понимаю: мне кранты. Задача была поставлена однозначная и доведена мне под роспись — снять начальника снайперской подготовки вражеской дивизии. Но слева от него стояли две снайперши, убившие вместе, минимум, полсотни наших пацанов. И пулю я послал туда, перенацелив в последний момент — не смог себя заставить поступить иначе. Я обязан был отомстить за пацанов. И отомстил. И тем самым самовольно не исполнил приказ. Как только я вернусь в расположение, с меня тут же сдерут сержантские лычки, потом — допрос у особиста, потом — гауптвахта. А дальше — трибунал…
…Тяжело просыпаюсь, выныривая из кошмара, как из болотной жижи, судорожно глотаю воздух. И понимаю в чём была неправильность сна, которую я не мог понять: сейчас зима, а «там» снега не было. Прислушиваюсь. Как и все эти дни, на соседней кровати ровно и спокойно дышит Артур. Вот хорошо немцам — даже спят по стойке «смирно». И валятся в постель сразу же, как поступает команда «отбой», и тут же засыпают; интересовался у Кошечкина — Клаус так же отрубается при поступлении команды. Прогоняю нахлынувшие мысли и наваждение от сна: меньше надо было слушать байки «бывалых» про их боевые выходы. Лагерь отдыхает. Тишина. Сквозь шторы пробивается неяркий свет от фонарей. Потихоньку засыпаю снова.
Закрытая зона за Уралом. Академия-2 (Орёл-42а).
— Это что-то эпичное! Я так счастлив, что попал на сборы, — Артур Гефт наворачивал мамин борщ, а сам при этом рассказывал семье о том, как прошли его новогодние каникулы в Бурятии.
— Андрей Первозванов, Перловы и все москвичи прилетели на второй день, когда мы уже отзанимались: они пропустили немного, первый день — так, знакомство, немного теории. Андрей, конечно, очень обрадовался, когда меня увидел, как и я. Кстати, и Боря Кошечкин тоже был. Его как раз с Клаусом поселили — типа два немца, вот пусть и живут в одной комнате. И Борис все каникулы для Клауса… ааааа…, а Клаусу сразу дали позывной «Санта», у нас там у всех позывные были, по фамилии запрещено — всё должно быть как за ленточкой. Так вот…
— А у тебя какой позывной был? — поинтересовался младший брат Валера.
— Прэзент, — бодро ответил Артур.
— Почему? — хором поинтересовалась семья.
— Ну, я ничем не отличился, внешность обычная, что-то выдумать из моей фамилии было сложно, поэтому пацаны решили, что при переводе с немецкого она означает «подарок»; ну, немного европеизировали. Получился «Прэзент». Так вот, я про Клауса не договорил: для него Боря Кошечкин все каникулы работал переводчиком…
— Вроде, Клаус неплохо говорит уже? — удивился отец.
— Да, вполне. А за месяц так выучился — шпарит, не остановишь! С Клаусом вообще всё было ровно, хорошо в коллектив вписался, но по языку он иногда зависал на ровном месте, не понимая сленга или контекста. Боря рассказывает, что заходит как-то Клаус в комнату и интересуется у него: где лежат пробки и почему плохо, если по ним ходят? Кошечкин в ступоре. Клаус поясняет: командир сказал про рядового Александра из первого взвода, что тот хороший солдат, но на пробки часто наступает. Боря ему разъяснил. И каждый день у него несколько таких вопросов, например: Глаза боятся, а руки моют. Меньше знаешь — крепче зубы. Первый блин, второй нормальный. Семь раз отмерь и устал. Кто рано встаёт — тот злой.
— Хозяюшка, плесни ещё! — протянул Артур тарелку матери, но увидев её ошарашенное лицо, исправился: — Ой, извини, мамочка! Вот же что казарма делает! Исправляюсь: мамуль, если можно, немного добавки — очень вкусный борщ, так скучал по нему в лесу!
— Мяса и сметаны экономить не надо, ну и варить — с любовью, — улыбнулась в ответ Маргарита Валентиновна.
Артур продолжил: — Так что Борис каждый день расширял кругозор Клауса и помогал ему разобраться в богатстве русских идиоматических выражений.
