Диадема, к счастью, удержалась. А вот будни наступили мгновенно.
Поздравление от Ксева пришло не с голубем, а с мрачным вороном, который умудрился уронить свиток прямо в сливочный соус во время их первого завтрака в статусе монархов.
«Дорогие мои родственники, — было нацарапано размашистым, неаккуратным почерком. — Поздравляю с обретением прекрасных цепей под названием «трон». Я, как истинный брат и друг конфетки, в знак радости взял на себя самую веселую часть — разборки с кочующими ведьмами на Западе. И знайте, что мы с Эдриеном поймаем сестру нашей ненаглядной мачехи — Белинду. И привезем ее под конвоем. А еще ведьмы обещают превратить меня в жабу, а я их — в русалочек. Шансы равны. Царствуйте. Не скучайте по мне. Ваш хаос, Ксев.
P.S. Лия, если Дэриан снова начнёт заставлять тебя учить генеалогические древа, напомни ему про инцидент с пауком в его постели в 12 лет. Настоятельно напомни».
Дэриан, прочитав, фыркнул и бросил свиток в камин, но Лия заметила, как его взгляд на секунду смягчился, прежде чем снова стать сосредоточенным на донесении о состоянии дорог.
Правление началось с малого. А именно — с отмены Лией самых идиотских ритуалов.
— Объясни мне, — требовала она на своем первом совете по придворному уставу, тыкая пальцем в документ, — почему подавать королю виноград обязана девственница в зеленом, причем только на серебряном блюде в форме лебедя? Что, если лебедей не будет? Война? Голод? Моральный упадок?
Старый церемониймейстер, человек, похожий на высушенную сливу в парике, закашлялся.
— Ваше величество, это традиция! Основана в 302 году драконьей эры королем…
— …Горимиром, который проиграл в кости половину восточных земель, но очень любил лебедей и девушек в зеленом, — закончила за него Лия, наслушавшись историй от Ксева. — Отменяем. Виноград можно подавать в чём угодно. Даже в руках. Шокирующая новость, знаю.
Затем она ввела «приемы при свечах» — раз в неделю, в малом тронном зале, куда мог прийти любой: ремесленник с жалобой на цеховые поборы, фермер, чьи поля ушли под воду разлившейся рекой, или даже служанка, которую несправедливо обвинили в краже ложек. Дэриан вначале смотрел на это как на милую, но опасную затею.
— Они же будут жаловаться на всё подряд, — говорил он, скрипя зубами, пока они просматривали списки просителей. — От цены на хлеб до того, что петух соседа слишком громко поет.
— А ты и послушай, — ответила Лия, набрасывая на пергамент быстрые заметки. — Может, петух и правда издевается. Или проблема не в петухе, а в том, что стены такие тонкие, потому что крыша протекает, а налоги на ремонт — заоблачные. Король должен знать, чем пахнет его королевство. И дело не только в парфюме и драконьей чешуе.
Он ворчал, но соглашался. И на первом же приеме, выслушав длинную, путаную историю пастуха о том, что старый дракон с северных скал пугает овец, отчего те дают меньше молока («Они же овцы, от них молока не бывает в принципе!» — чуть не сорвался Дэриан), он всё же отправил на разведку небольшой отряд. Выяснилось, что дракон был стар и болен, и ревел от боли, а не от злости. Его выходили, переселили в отдаленную пещеру, а пастуху снизили налог на шерсть. Маленькая победа. Но после неё Дэриан пришёл на ужин менее мрачным.
Их правление стало чередой компромиссов, напоминающих странный танец. Лия проталкивала реформы в образовании для девочек из знатных семей («Они же потом будут управлять поместьями, пока мужья на войне! Пусть хоть читать умеют!»). Он упирался, говоря о традициях, но в итоге соглашался на «экспериментальные классы». Дэриан требовал увеличить расходы на армию. Она настаивала на финансировании больниц. В итоге спорили до хрипоты в кабинете, разбрасывая свитки, а находили решение где-то посреди ночи, когда усталость стирала амбиции, оставалась только общая цель — не разрушить то, что им доверили.
А ещё между советами, отчетами и приемами были поцелуи. Короткие, наспех, как украденные конфеты.
Он мог зажать её в арочном проеме между библиотекой и залом совета, когда коридор ненадолго пустел.
— Ты сегодня намеренно спорила со мной насчет таможенных пошлин на шелк, — обвиняюще шептал он, прижимая её к холодному камню, пока его губы обжигали её шею.
— Потому что твои пошлины душат торговлю! — пыталась шипеть она в ответ, но её голос срывался, когда его руки находили грудь над поясом её платья.
— Торговля подождет, — заявлял он, и следующий поцелуй уже не оставлял места для споров. Через две минуты их находил взволнованный паж, и Дэриан, не отрываясь от её губ, рычал: «Позже!», а Лия, краснея, пыталась придать своему лицу королевское выражение, что было бесполезно с растрепанными волосами и распухшими губами.
Она от него убегала. Не от страха, а от азарта. От этого старого, сладкого чувства погони.
Как-то раз, после особенно жаркого спора о ремонте мостов, она выскользнула из кабинета и помчалась в купальню, зная, что Дэриан ненавидит отвлекаться от нерешенных вопросов. Но не учла одного: его упрямства. Он ворвался туда минут через десять, с лицом грозовой тучи и расстегнутым воротом рубашки.
— Беглянка, — произнес он, и в его голосе звучало не столько раздражение, сколько охотничье удовлетворение.
Лия была уже в воде, по шею, делая вид, что не замечает его.
— Ваше величество, здесь частные апартаменты королевы. Протокол…
— К черту протокол, — он скинул сапоги и, не раздеваясь дальше, шагнул в бассейн. Вода хлынула через край. — Ты забыла подписать указ о поставках чего-то там, не помню уже.
— А вы забыли сказать «пожалуйста», — огрызнулась она, отплывая к дальнему краю.
Он поймал её легко, в одно движение. Схватил за талию под водой и потянул к себе. Борьба была недолгой, мокрой и смешной. Они барахтались, обливая все вокруг, пока смех не вытеснил злость. А поцелуй, который последовал, на вкус был как тёплая вода и полная капитуляция с обеих сторон. Указ о чем-то там, конечно, был подписан потом. С пятнами от воды на пергаменте.
Но бывали и тихие вечера, когда компромисс давался тяжело. Когда усталость копилась, а разногласия казались непреодолимыми. В одну из таких ночей Дэриан задержался на совете с военными допоздна. Вернулся в их покои затемно, ожидая найти Лию либо спящей в слегка обиженной позе, либо всё ещё бодрствующей за кипами бумаг.
Он нашёл её спящей. Но не в постели. Она свалилась в огромном кресле у камина, зарывшись носом в толстый фолиант о водных правах (ее новое увлечение). Диадема валялась на полу рядом, как сброшенная после долгого дня туфля. Одна нога свесилась с подлокотника, губы были надуты в немой, сонной гримасе недовольства — вероятно, на той странице, где описывались средневековые споры об ирригационных каналах. И она тихонько мурлыкала что-то на своём, иномирском языке — обрывки какой-то мелодии.
Дэриан замер на пороге. Вся дневная злость, все тревоги, весь груз короны вдруг свалились с плеч, оставив после себя лишь тихую, почти болезненную нежность. Он осторожно поднял диадему, положил на стол. Потом подошел, вытащил у неё из рук книгу, отметив страницу (Дэриан знал, что Лия потом будет искать). Снял с неё туфли, которые она так и не скинула. И наконец, осторожно, чтобы не разбудить, поднял её на руки.
Она что-то пробормотала во сне, уткнулась лицом в его шею, и улыбнулась, зашептав: «Мой дракончик пришел! Лю тебя!».
Дэриан уложил её в постель, потушил свечи, кроме одной, и лег рядом, натянув одеяло на них обоих. Она тут же перевернулась, прильнув к нему спиной, как будто искала тепло даже во сне.
За окном всё так же светила серебряная луна. В королевстве всё так же были недовольные дворяне, война с ведьмами, протекающие мосты и споры о шелке. Но здесь, в этой комнате, под шепот ее сна и мерцание одной свечи, было то единственное королевство, которым Дэриан действительно хотел править. И которое, как он начинал понимать, никогда не будет полностью завоевано, а будет каждый день заново браться — через споры, компромиссы, украденные поцелуи и тихие ночи вот так вот, вместе.
