2. Дракоша пытается шутить. Боги, это страшнее любого нашествия летучих мышей. Вчера за ужином заявил: «Кажется, твой суп остыл. Хочешь, я его… подогрею?» И замер с таким напряженным видом, будто предлагал не магию, а руку и сердце. Пришлось фыркнуть в ложку для приличия. Суп, кстати, закипел мгновенно. Пришлось есть.
3. Он СЛУШАЕТ. Это самое пугающее. Раньше его реакцией на мои жалобы был взгляд, способный заморозить лаву. Теперь он хмурится, кивает и говорит: «Понимаю. Это неприятно. Что я могу сделать?» Я вчера проболтала десять минут о том, как чешется под корсетом, и он ВНИМАТЕЛЬНО ВЫСЛУШАЛ. У меня теперь кризис. Кто он и куда делся тот засранец, который говорил «замолчи»?
Запись вторая, на полях свитка с генеалогией драконов:
Сегодняшний инцидент. Объект застал меня за пением дурацкой песенки про Новый год (да, я скучаю по интернету). Раньше бы рассвирепел и ушёл. Сейчас… остановился. Стоял и слушал. Потом сказал: «У тебя дрожит кончик носа, когда ты берёшь высокие ноты. Это… так мило». МИЛО. ЛЕДЯНОЙ ПРИНЦ ИСПОЛЬЗУЕТ СЛОВО «МИЛО». Вселенная явно поехала автостопом по Галактике. Я проверила — может, его подменили? Нет, всё тот же острый подбородок, те же серые глаза. Но в них теперь не только лёд. Иногда мелькают искры. Опасные, тёплые. Чёрт, я, кажется, начинаю проникаться. Это плохо. Это очень, очень плохо!
Запись третья, на отдельном листке, спрятанном в книгу (но не очень хорошо):
А ещё он целует по-другому. Раньше…как сход лавины. Сейчас… он изучает и манит меня. Медленно, внимательно. И он такой страстный! Вот ни капельки уже не ледяной. Ужас! Это в тысячу раз хуже. Потому что когда он так делает, я забываю, что он принц, дракон и вообще источник всех моих проблем. Я помню только, что его губы вкусные, а руки (которые раньше только хватали и удерживали) теперь знают, как лежать на моей талии так, чтобы не давить, а просто… быть рядом. Я обречена. И самое ужасное — мне, кажется, это нравится.
***
Несчастный листок, вместе с остальными черновиками и заметками Лии, лежал на столе в её будуаре, когда она выскочила в коридор — мадам Флорина прислала гонца с воплями о катастрофе с кружевами. И забыла их спрятать. Роковая ошибка.
Дэриан вошёл через пять минут. Он искал её, чтобы показать новую карту звёздного неба (да, он теперь ещё и астроном-любитель, сказал назовет в честь нее звезду). Его взгляд упал на разбросанные листки. На тот, что сверху, с признанием «я обречена». И на ласковое «его вкусные губы».
В его голове, которая только начала оттаивать, снова грохнуло. Молотом. Или куском льдины. Лия? Кому она это пишет? Кому ещё она может писать такие слова? Кому, кроме…
Мысли понеслись со скоростью падающих камней. Ксев. Он пишет ей? Она ему? Они переписываются? За моей спиной? Всё это время, пока я тут стараюсь, меняюсь, ломаю себя… она смеется надо мной в этих записках? И делится этим с НИМ?
Злость, холодная и знакомая, хлынула в жилы, вытесняя недавнюю нежность. В этот момент в комнату зашла Элси, новая служанка, чтобы забрать поднос. Она потянулась к столу, её рука случайно легла поверх того самого листка.
Дэриан даже не думал. Он просто взглянул. И воздух вокруг руки Элси с хрустальным звоном покрылся инеем, а затем и плотной коркой льда. Девушка вскрикнула, отшатнулась и уронила поднос с оглушительным грохотом. Ее пальцы, примерзшие к пергаменту, побелели.
— В-ваше высочество?! — запищала она.
Лия, услышав грохот, влетела в комнату как ураган. Увидела плачущую служанку с обледеневшей рукой, разбитый фарфор и Дэриана, стоящего посреди этого хаоса с лицом, на котором бушевала буря из злости и боли.
— Что, черт возьми, происходит?! — крикнула она.
— Ты пишешь ему, — голос Дэриана был тихим и страшным. Он ткнул пальцем в листок. — «Я обречена». Мило. Очень поэтично. Он оценит.
Лия ошарашено посмотрела на листок, потом на его лицо. И… рассмеялась. Не специально. Это был непроизвольный смех, вырвавшийся сам собой.
— Ты… ты заморозил бедную Элси из-за моего ДНЕВНИКА?
— Дневника? — Дэриан моргнул, злость на миг отступила, уступив место полнейшей растерянности.
— Да, моего дневника, балда! Где я пишу про то, какой ты стал невыносимо… нормальный! Про цветы, про шутки, про то, как ты СЛУШАЕШЬ! — Она зашипела, выдернув листок из-под ледяных пальцев служанки (та взвизгнула). — Вот, читай! «Принц-котенок»! Это про ТЕБЯ!
Дэриан взял листок. Его глаза бегали по строчкам. «Он пытается шутить… Боги, это страшнее любого нашествия драконов»… «СЛУШАЕТ. Это самое пугающее»… «Я, кажется, начинаю проникаться»… «Я обречена».
Злость ушла мгновенно, оставив после себя пустоту, заполняемую волной горячего стыда. Он посмотрел на Элси, которая тихо хныкала, откалывая лед от пальцев, потом на Лию, которая стояла, уперев руки в бока, с выражением «ну и идиот же ты».
— Я… — начал он.
— Вот лучше помолчать, — сказала Лия, но уже без злости. Скорее, с изумлением. Она махнула рукой Элси.
— Иди к лекарям, скажи, что… что на тебя напал злой морозный ветер. Или что принц тренировался. Не важно.
Служанка, не дожидаясь повторения, выбежала.
В комнате наступила тишина. Дэриан смотрел на листок, потом на цветок в вазе на столе — тот самый, первый, сорванный под окном мачехи. От неловкости, от этого дурацкого стыда, он не глядя махнул рукой в сторону вазы. Цветок мгновенно покрылся красивым, ажурным узором инея и застыл, как хрустальная статуэтка.
Лия посмотрела на цветок. Потом на Дэриана. Потом снова на цветок. И снова рассмеялась. На этот раз искренне, до слёз.
— Ты… ты и цветок заморозил! — она схватилась за живот. — Боги, Дэриан, ты как ревнивый кот, который метит территорию! Только у тебя вместо лапок — магия вечной мерзлоты!
И он, к своему собственному изумлению, тоже начал смеяться. Тихим смехом. Он поднял руки, как бы сдаваясь.
— Какой же я глупец, — сказал он просто. — Полнейший, непоправимый. Я заморозил служанку и хризантему из-за строчек в дневнике. Мой отец, узнай он об этом, отрекся бы от меня на месте.
— Зато честно, — сквозь смех выдохнула Лия, подходя ближе. Она взяла его лицо в ладони. — Ревнуешь к собственным упоминаниям в дневнике. Это новый уровень, даже для тебя.
— Я ревновал к мысли, что эти слова… эти теплые, смешные, живые слова… могут быть адресованы не мне, — прошептал он, прикрыв глаза, чувствуя тепло её ладоней. — Я так испугался, Лия. Испугался, что это хрупкое… всё, что между нами сейчас… это снова иллюзия. Что ты смеёшься надо мной.
— Я смеюсь НАД тобой, — поправила она, проводя большим пальцем по его губам. — Но это хороший смех. Смех потому, что ты нелепый. Потому что ты мой. И потому что твой язык любви, судя по всему, — это случайная морозная атака на всё живое в радиусе пяти метров.
Дэриан открыл глаза и тепло посмотрел на нее. Уже без льда, злости. В его взгляде она практически растворилась. В нем бушевало уже что-то другое. Что-то темное, жаркое, абсолютно лишённое контроля.
— Мой язык любви, — хрипло произнес он, — это отсутствие всякого контроля. Только с тобой.
И он поцеловал её. Не как карту сокровищ. И не как штурм крепости. Это было землетрясение. Глубоко, требовательно. У Лии буквально вышибло воздух из легких от напора ее Дэриана.
Он приподнял её, посадил на край того самого стола, где только что лежали роковые заметки. Бумаги полетели на пол. Его сильные руки скользнули под её юбки, без церемоний стягивая ненужные слои ткани. Его губы не отпускали её, а его тело, прижатое к ней между раздвинутых колен, было требовательным и абсолютно лишенным той осторожности, что появилась в последние дни.
— Дэриан, стол… — попыталась она протестовать, но её голос превратился в стон, когда его пальцы нашли ее, уже влажную и готовую для него.
— А вот теперь замолчи, конфетка, — прошептал он ей в губы. — Просто почувствуй меня. И она почувствовала. Как он входит в неё одним долгим движением, заполняя полностью. Как стол скрипит под их весом. Как где-то далеко в коридоре могут идти люди, а им плевать. Его ритм был яростным, глубоким, лишенным всякой выучки и расчёта. Он дышал ей в шею, издавая низкие, животные звуки, а его руки держали её бёдра так крепко, что завтра, наверное, останутся синяки. И ей это нравилось. Нравилась эта неукротимая, дикая, ничем не прикрытая потребность в ней.
