Его запах накрыл ее — одеколон, табак, улица, пот. Тот же запах, что и прошлой ночью. Воспоминание вспыхнуло острой болью где-то под ребрами. Сердце забилось быстрей.

— Завтра ты будешь самой красивой хозяйкой в Шанхае, — сказал он. Губы коснулись ее виска. — Я буду гордиться тобой.

Он отпустил ее и шагнул назад.

Виктория стояла неподвижно, шаль скользнула с плеч. Она подхватила ее машинально, сжала в руках.

— Переоденусь перед ужином, — сказал Ричард, направляясь к двери.

Шаги по коридору, потом по лестнице. Тишина.

Виктория опустилась обратно в кресло. Смотрела на шаль на коленях — гладкий, прохладный шелк, пушистая бахрома.

Красивая.

Он купил ей подарок. Думал о ней. Обнял. Поцеловал.

Тепло разливалось в груди — против разума, против воли, против воспоминания о том, что было вчера.

Надежда. Предательская. Опасная.

«Может быть, самое страшное действительно позади?»

Виктория провела рукой по вышитым птицам, цветам, пропустила между пальцев бахрому.

Горло сжалось. Защипало глаза. Она не понимала почему плачет — от облегчения? От благодарности? От страха, что снова поверила?

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Аккуратно сложила шаль, положила на столик рядом.

Скоро он спустится к ужину.

Нужно быть готовой.

Ужин прошел спокойно. Ричард ел с аппетитом, нарезая мясо уверенными движениями ножа.

— Ну и денек выдался, — сказал он, разминая шею. — Эти узкоглазые меня доконают. Сопровождал торговцев к их мандаринам — три часа впустую. Дикари не способны решить простейший вопрос без бесконечной возни.

Он отрезал еще кусок баранины, положил себе в рот.

— А потом командование со своими бумагами. Отчеты, рапорты, докладные записки. Чтоб их черт побрал!

Виктория ковыряла вилкой картофель, отправляя в рот маленькие кусочки, которые проглатывала с трудом. Поддакивала, кивала в нужных местах.

— Ты почти ничего не ешь, — заметил Ричард.

Она замерла.

— Я... не очень голодна.

Ричард посмотрел на нее. Виктория инстинктивно втянула голову в плечи,

— Тебе нужно есть, Виктория, — мягко произнес он. — Ты слишком худая. Это нездорово.

Пауза. Он прожевал, проглотил.

— Как прошел твой день?

Вопрос застал врасплох. Ричард редко интересовался ее делами.

— Спокойно, — осторожно ответила она. — Я... читала. Вышивала. Готовилась к завтрашнему приему.

— Умница, — он одобрительно кивнул.

Виктория опустила взгляд в тарелку. Заставила себя съесть еще несколько кусочков.

Ричард вернулся к своему блюду, и разговор иссяк.

После ужина они переместились в гостиную. Ричард взял свежий номер «Северного Китайского Вестника» и устроился в кресле у камина. Виктория достала вышивание, села на диван напротив.

Огонь в камине тихо потрескивал, отбрасывая мягкие тени на стены. Часы размеренно тикали на каминной полке.

Нормальная семейная сцена. Муж и жена. Уютный вечер после напряженного дня.

Как и должно быть.

Виктория делала стежок за стежком. Ричард переворачивал страницы газеты.

«Может, это настоящий он? — думала она. — Обычный муж, уставший после службы. А прошлая ночь... это было исключение? Срыв?»

Надежда шевельнулась в груди — маленькая, робкая, опасная.

«Сегодня он был добр. Подарил шаль. Спрашивал как прошел мой день».

«Может быть...»

Часы пробили десять.

Ричард отложил газету, потянулся — что-то хрустнуло в позвоночнике.

— Устал, — зевнув, сказал он. — Долгий день. Пора спать.

Встал. Подошел к дивану, протянул ей руку — галантно, как джентльмен даме на балу.

Виктория посмотрела на его ладонь. Сильная, широкая. Та же рука, которая...

Не думай.

Она положила свою руку в его. Позволила помочь себе встать.

Вместе они поднялись по лестнице в спальню.

Виктория сидела у туалетного столика. Гребень скользил сквозь пряди — раз, два, три. Волосы давно были расчесаны, спутанных прядей не осталось. Но она продолжала. Еще раз. Еще.

Оттягивала момент.

В зеркале она видела его отражение. Ричард уже лег, устроился на своей половине кровати, руки за головой. Смотрел на нее.

Молча.

Виктория снова провела гребнем по волосам. Медленно, тщательно.Он сказал, что устал. Может...

— Виктория.

Голос тихий. Спокойный.

Она замерла, гребень застыл в волосах.

— Иди сюда.

Не просьба. Приказ. Мягкий, но не допускающий возражений. Тон, который она знала. Который всегда означал одно.

Виктория положила гребень на столик. Медленно. Пальцы не хотели разжиматься.

Встала. Подошла к постели. Легла на свою сторону, натянула одеяло до подбородка.

Ричард потянулся, задул свечу на прикроватном столике. Комнату накрыла темнота.

Шорох одеяла. Он повернулся к ней, она почувствовала, как матрас прогнулся под его весом.

Рука легла на ее талию. Рывок — резкий, нетерпеливый. Притянул к себе, как будто это было его право. Как будто она была вещью, которой он владел.

Виктория не сопротивлялась. Никогда не сопротивлялась. Бесполезно. И опасно.

Его руки сразу полезли под рубашку — грубо, без предисловий. Без поцелуев. Без слов. Нашли грудь, сжали — больно. Виктория поморщилась в темноте.

Одним движением он задрал ее подол, навис сверху. Тяжелый. Большой. Вес давил на ребра — вспыхнула боль. Виктория стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть.

Ричард не говорил с ней, не целовал. Просто брал. Как должное. Без нежности, без ласки, без мысли о ней. Только о себе. О своем удовольствии. О праве мужа.

Виктория лежала неподвижно. Тело здесь — она далеко.

«Я же сказала Сяо Ли натереть серебро? Кажется, сказала. Нужно проверить с утра».

Его дыхание участилось. Рваное. Горячее. Пахнуло виски.

«Подам чай. Посижу... сколько? Десять минут? Пятнадцать? Уйду слишком быстро — скажет, что я грубиянка. Останусь надолго — скажет, что лезу в мужские дела. Нужно угадать. Обязательно угадать».

Движения ускорились. Резкие, жесткие. Без заботы, причиняет ли боль. Не важно. Она — не важна.

Виктория закрыла глаза в темноте — хотя и так ничего не видела.

Считала.

Один. Два. Три.

Как ступеньки. Заклинание, которое помогало не думать.

Четыре. Пять. Шесть.

Скоро закончится. Всегда заканчивается. Нужно только переждать.

Семь. Восемь.

Его дыхание превратилось в хрип. Пальцы впились в ее бедро — больно, останутся синяки.

Девять. Десять.

Последний толчок — болезненный, резкий. Виктория выдохнула. Все. Закончилось.

Он замер. Тяжело дышал несколько секунд — горячий воздух на ее плече. Потом скатился с нее на спину. Рука упала ей на живот — тяжелая, влажная от пота.

Ни слова. Ни взгляда. Получил свое — и этого достаточно.

Через минуту дыхание выровнялось, перешло в тихий храп. Заснул почти сразу. Сытый, довольный. Как всегда.

Виктория лежала неподвижно.

Его рука на ее животе — тяжелая, липкая. Она не смела отодвинуться. Он мог проснуться. Разозлиться.

Между ног неприятно, влажно. Рубашка задралась до пояса. Но она не двигалась.

Слушала.

Его дыхание — спокойное, ровное. Дыхание человека, который получил, что хотел, и теперь мирно спит.

Часы где-то внизу тикали монотонно, отсчитывая секунды ее жизни. Мысли приходили отрывистыми вспышками.

Горло сжалось. Глаза защипало.

Не плачь. Он услышит.

«Так и должно быть? — думала она. — Он муж. Это его право. Мама говорила. Все так живут».

Убеждала себя. Как всегда.

Но где-то глубоко — в том месте, куда она боялась заглядывать — голос шептал: «Нормальные мужья делают это не так. Они нежны. Они целуют. Они заботятся».

Виктория затолкала этот голос поглубже. Потому что, если признать, что он прав — придется признать всю правду. А правда была невыносимой.

Часы пробили одиннадцать. Она все еще лежала без сна, глядя в темноту.