— Что миссис хотеть?

— Сэндвичи. Тонко нарезанные. С огурцом и ветчиной. — Она перебирала в уме то, что подавали в родительском доме. — Холодное мясо, паштет. Тосты с маслом. Бисквиты. И... — она помедлила, — кекс. Простой, не слишком сладкий.

Повар внимательно слушал, кивая, и Виктория вдруг почувствовала усталость от этого разговора, от необходимости думать о меню, когда ребра ныли при каждом вдохе, а в голове был туман.

— И чай, — добавила она. — Хороший чай. Черный. С сахаром и молоком.

— Я приготовить сильно хорошо, миссис. Гости быть довольный.

Она кивнула и вышла, облегченно вздохнув, когда дверь закрылась за спиной.

Затем прошла в столовую. Нужно выбрать сервиз для завтрашнего чая — хороший, парадный.

Она двинулась к серванту, но, взглянув на стол, замерла.

На нем лежала свежая скатерть. Белоснежная, накрахмаленная, без единого пятна. Ту, на которую она утром пролила чай, уже заменили.

Виктория смотрела на эту белизну.

Вспомнила, как сегодня утром замерла с чашкой в руке, вжав голову в плечи. Как Ричард был добр. Спокоен. «Не страшно, дорогая. Это всего лишь чай». Поцеловал ее в лоб.

Перед глазами возникла картина. Белая скатерть. Темное, расплывающееся пятно. Память унесла в прошлое.

Калькутта. Лето 1858 года.

Жара стояла удушающая, липкая, проникающая даже под закрытые ставни. Платье прилипало к спине от пота уже с самого утра.

Четыре месяца Виктория была одна — четыре месяца однообразных дней в душном бунгало в европейском квартале Калькутты. Шитье. Письма матери. Чаепития с другими офицерскими женами. Прогулки в саду после заката, когда чуть спадала жара.

Она не скучала по Ричарду — не успела привязаться. Большую часть их недолгого брака они провели на пароходе по пути в Индию. А почти сразу после прибытия его отправили на север — подавлять мятеж.

Еще на корабле Ричард был то ласков с ней, то странно холоден и отстранен. Виктория не понимала его, но думала: когда обживутся, когда будет больше времени вместе — все наладится.

Виктория ждала. Не Ричарда — просто ждала, чтобы жизнь начала двигаться снова, перестала казаться застывшим болотом одинаковых дней. Когда слуга объявил о его возвращении, она почувствовала облегчение. Наконец хоть что-то изменится.

Ричард сидел в кресле измученный, грязный с дороги. Не поцеловал ее при встрече, не обнял. Только коротко кивнул и попросил чаю.

Виктория несла поднос через гостиную — серебряный, тяжелый, чашка, блюдце, сахарница, молочник. Все аккуратно, все на своих местах.

Ручки подноса были влажными от вспотевших ладоней. Она поставила поднос на столик перед Ричардом. Медленно, осторожно. Почти получилось.

Почти.

Ручка соскользнула. Чашка качнулась. Чай плеснулся на блюдце, на скатерть. Темные капли на светлом полотне.

Виктория ахнула, потянулась за салфеткой.

— Прости, я сейчас вытру...

Ричард долго смотрел на пятно.

Затем поднял взгляд на нее.

Его лицо потемнело — она увидела, как сжались челюсти, как краснота поползла от шеи к щекам. Он медленно встал.

— Неуклюжая сука, — процедил он.

А потом его рука взметнулась.

Пощечина — резкая, жгучая. Голова дернулась вбок. Зазвенело в ушах.

Виктория отшатнулась. Щека горела. Глаза защипало от слез, но она не заплакала — застыла в шоке, не понимая, что произошло.

Ричард нависал над ней, тяжело дыша.

— Четыре месяца я воевал, — он чеканил каждое слово. — Спал на земле, ел протухшую солонину, видел, как умирают мои друзья. А ты сидела здесь в прохладе, с книжками, с прислугой. — Пауза. Взгляд на пятно, потом на нее. — И не можешь даже чай нормально подать.

Он развернулся и вышел из комнаты.

Виктория стояла, держась за щеку. Щека пылала. Слезы покатились из глаз.

Он ударил ее. Назвал сукой.

За пролитый чай.

Она стерла капли со стола дрожащей рукой. Вытерла блюдце. Унесла поднос на кухню. Руки тряслись так сильно, что звенел фарфор.

Вечером Ричард вышел к ужину. Сел напротив нее за стол. Виктория не поднимала глаз от тарелки.

— Виктория.

Она замерла, вилка застыла на полпути ко рту.

— Прости меня.

Голос тихий, усталый. Она подняла взгляд. Ричард смотрел на нее — лицо измученное, глаза воспаленные.

— Я не должен был. Это все война... — Он провел рукой по лицу. — Я видел такие вещи, о которых женщине не следует знать. Я... сорвался. Это было неправильно.

Пауза. Он протянул руку через стол, накрыл ее ладонь своей.

— Это больше не повторится. Обещаю.

Виктория смотрела на его руку на своей. Теплую. Большую.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Ты же знаешь?

Горло сжалось. Она кивнула.

На следующий день он принес ей браслет — серебряный, с бирюзой. Надел на запястье, поцеловал руку.

— Прости меня, — повторил он. — Я буду лучше. Я постараюсь.

И она поверила. Потому что хотела верить. Потому что он был ее мужем. Потому что война действительно ломает людей.

«Когда он отдохнет, все будет как прежде», — думала она, разглядывая браслет на запястье.

Через две недели он ударил снова. За то, что она забыла передать повару его распоряжение насчет ужина. Браслет был на ее руке, когда она упала, и ударилась головой об угол стола.

Через месяц — снова удар. За то, что слишком долго одевалась.

Война закончилась осенью того года. Мятеж подавили. Ричард получил медаль.

Но он не изменился.

Стало только хуже.

Виктория моргнула.

Настоящее вернулось. Столовая, Шанхай, белая скатерть на столе.

Тогда он ударил за пролитый чай. Сегодня не ударил. Она никогда не знала, что будет. В этом и был весь ужас — невозможность предугадать.

Виктория медленно подошла к серванту. Руки дрожали, когда открывала дверцу. Какой сервиз? Тот, с цветами? Или чересчур пышно для небольшого чаепития? Может, белый? Или слишком скромно?

Достала сервиз с золотой каймой — фарфор тонкий, полупрозрачный. Поставила на стол, но тут же засомневалась. Правильный ли? Что если нет?

Пальцы сжались на краю стола.

Все должно быть безупречно. Иначе...

Она позвала Сяо Ли.

— Натри это к завтрашнему дню, — велела она, когда слуга появился в дверях. — Очень тщательно. Чтобы блестело. Завтра будут гости.

Мальчик кивнул, взял поднос с сервизом.

Виктория осталась стоять у стола, глядя на белую скатерть.

Все должно быть безупречно.

Звук в прихожей заставил Викторию вздрогнуть.

Она подняла голову от вышивания. Тело напряглось, мышцы сжались, дыхание участилось. Инстинкт, которому она не могла противостоять.

Дверь гостиной распахнулась.

Ричард вошел, улыбаясь. Мундир расстегнут, довольное лицо.

— Привет, дорогая! — В руках он держал небольшой сверток.

Виктория встала — жена встает, когда входит муж.

— Добрый вечер.

— По дороге домой зашел в одну лавку. Увидел кое-что в витрине и подумал... — Он протянул ей сверток. — Для тебя.

Виктория смотрела, не двигаясь.

Подарок?

— Ну же. Открывай. Хочу посмотреть, как тебе понравится.

Она взяла сверток. Легкий, мягкий. Руки дрожали, разворачивая бумагу.

Шаль.

Шелковая, глубокого бордового оттенка с вышитыми птицами и цветами. Ткань скользила сквозь пальцы — переливчатая, дорогая.

— Я увидел ее в витрине и сразу подумал о твоем зеленом платье, — говорил Ричард, наблюдая за ее реакцией. — То, что ты наденешь завтра. Цвета идеально сочетаются.

Она даже не говорила ему, какое платье выбрала.

— Она прекрасна, — сказала Виктория. Горло предательски сжалось.

— Примерь. — Ричард взял шаль из ее рук, развернул и накинул на ее плечи. Отступил на шаг. — Да. Именно так, как я представлял. Цвет тебе к лицу.

Он шагнул ближе и обнял ее — небрежно, непринужденно.

Виктория окаменела.