— Виктория.
Она не обернулась.
— Виктория.
Второй раз — и лишь тогда звук собрался в слово, в имя, в ее имя. Она повернула голову.
Юньфэй сидел на полу, привалившись к стеллажу. Левой рукой держался за горло. Дышал тяжело, со свистом, и каждый вдох давался ему с трудом.
Виктория рухнула рядом с ним на колени.
— Живой!
Руки сами потянулись к его лицу. Она всхлипнула, прижалась лбом к его лбу, начала целовать — торопливо, куда придется, в скулу, в краешек рта. Он был теплый. Он дышал. Голос Ричарда, его «мертв, дорогая» — рассыпалось под ее ладонями, потому что вот он, живой, перед ней.
Юньфэй дернулся, втянул воздух сквозь зубы.
Виктория замерла. Опустила глаза.
Рукав на его правом плече набух, почернел, и чернота расползалась вниз, к локтю. На пол капала кровь.
— Ты ранен! — ужаснулась она. — Дай посмотреть.
Он взялся за ворот куртки — но одной здоровой рукой снять ее было трудно, а правая висела плетью. Виктория молча помогла: придержала, осторожно высвободила раненое плечо из рукава.
Под курткой — рубаха, тоже мокрая от крови. Виктория осторожно ее сняла.
В плече чернела небольшая дыра — круглая, с ровными темными краями. Кровь не била толчками, но шла ровно, не останавливаясь.
— Сзади, — хрипло выговорил Юньфэй, его горло было все в багровых пятнах от пальцев Ричарда. — Посмотри... есть ли сзади.
Виктория заглянула ему за плечо. Там тоже была рана — больше этой, с рваными краями, и кровь из нее шла обильнее.
— Есть. С другой стороны тоже.
Что-то отпустило в его лице.
— Хорошо. Значит, прошла насквозь.
Он перевел дыхание. Левой рукой ощупал простреленное плечо — осторожно, придавливая, прислушиваясь. Покачал головой.
— Кость цела. Не задело. — Поднял глаза: — Это хорошо, Виктория. Это очень хорошо. Нужно только остановить кровь.
Кровь. Перевязать. Виктория огляделась — стеллажи, бочонок, мешки. Ничего. Посмотрела на себя — шелковое платье из гарема — грязное, помятое, измазанное в чужой крови. Им рану не перевязать.
Но под платьем была хлопковая нижняя юбка. Это годилось.
Виктория отвернулась — нелепый, въевшийся стыд не отпускал даже сейчас — и стянула юбку. Надорвала край зубами. Хлопок поддавался туго, она тянула обеими руками, и ткань расходилась с сухим треском — полоса, другая, третья.
— В котомке, — сказал Юньфэй. — Маленький мешочек. Серый порошок.
Она поискала глазами котомку. Та валялась в углу — улетела туда во время борьбы. Виктория подошла, нащупала мешочек, развязала. Там оказался порошок с горьким травяным запахом.
— Засыпь в раны. Не жалей.
Она засыпала. Порошок темнел, впитывая кровь.
— Теперь потуже забинтуй.
Виктория обматывала плечо, виток за витком, не поднимая глаз. Слова шли с трудом.
— Он сказал, ты мертв. — Бинт дрогнул в ее руках. — Там, на пристани. Сказал — «твой китаец мертв, дорогая». И я… Я поверила…
Юньфэй секунду молчал.
— Они пытались, — произнес он. — В тот вечер. Возле твоего павильона меня поджидали стражницы. Гуйлань на нас донесла.
— Гуйлань? — Виктория вскинула голову. — Но она же... носила записки. Она...
— Я знаю. — Юньфэй чуть качнул головой. — Знаю.
Виктория опустила взгляд обратно к повязке. Руки сами нашли потерянный виток, повели дальше.
— Но как тебе удалось…
— Меня связали. Крепко. Они старались. — В голосе мелькнуло что-то почти веселое, тут же приглушенное болью. — Но узлы — это ремесло, Виктория. Ему тоже учатся. Их учили вязать, меня — развязывать. Я освободился, допросил стражницу... Она и сказала, что тебя увез муж. Посадил на пароход и везет вниз по реке. — Он перевел дыхание. — Я украл сампан на пристани и поплыл следом.
— Сампан? — Она удивленно посмотрела на него. — Ты добрался на сампане за три дня?
— Семь. На сампане до Шанхая самое малое — семь. — Он коротко усмехнулся. — А Кэрроу вез тебя пароходом. Два дня. Я знал, что не успею. Но все равно плыл.
Что-то горячее поднялось к горлу Виктории.
— Но как же ты сумел…
— Удача мне улыбнулась. В Чжэньцзяне у причала стояла британская канонерка — уходила вниз, в Шанхай. Я пробрался на борт и спрятался среди груза.
— Господи! — вырвалось у нее. — А если бы тебя нашли?
— Не нашли. — Он привалился затылком к стене, закрыл глаза. — Приплыл сегодня утром. Пробрался в дом, услышал его голос внизу…
Он открыл глаза, посмотрел на нее.
— Остальное ты видела.
Виктория сидела перед ним на коленях, на холодном камне, с окровавленными бинтами в руках. Юньфэй — раненый, с багровыми следами на горле, с лопнувшими сосудиками в глазах — он успел. Плыл за ней, рискуя жизнью, и успел ровно настолько, чтобы не опоздать.
Три дня она считала его мертвым, и сейчас эти три дня оседали, рушились куда-то, и на их место не приходило ничего, кроме одного, простого, оглушительного:он жив!
А потом она увидела кровь.
Тонкая струйка добралась до нее по неровному полу — обогнула трещину, нашла уклон и вползла в поле зрения сбоку. Темная, почти черная. Виктория смотрела на нее и не оборачивалась к тому, откуда она шла, — но и так знала, где именноон лежит.
И тогда на нее накатило.
Не мыслью — толчком под ребра, изнутри. Она убила человека. Своими руками подняла меч и опустила. Меч вошел в спину, и она почувствовала — рукой, всей собой, — как лезвие входит в плоть.
Тошнота подкатила к горлу. Виктория закрыла рот ладонью и сидела так, дыша через нос через зажатые пальцы, не разрешая себе этого вдоха, который рванул бы наружу все.
— Виктория.
Голос доносился словно издалека, хотя Юньфэй сидел в полушаге.
— Виктория, посмотри на меня.
Она не могла. Взгляд держался за пол, по которому растекалась темная лужа.
— Дыши, — сказал Юньфэй. — Не думай сейчас. Только дыши. Я с тобой.
Виктория втянула воздух через нос. Раз. Еще. Тошнота отступила.
— Что нам делать? — Голос вышел тонким, чужим. — Юньфэй, что нам делать? Слуги вернутся и увидят... — Она наконец подняла голову, посмотрела на него. — Меня повесят?
— Не повесят, — сказал он.
— Куда мы денем... — Она не смогла произнести «труп». — В реку?
— Река не могила, — покачал головой Юньфэй. — Что в нее бросают, она отдает назад. День, два — и его найдут ниже по течению. А не найдут — все равно. Завтра не явится на службу — за ним пошлют. Слуги скажут: капитан отпустил всех, остался с женой. Кровь в подвале скажет им остальное.
— Значит, найдут. — Виктория обхватила себя руками. Ее колотила дрожь. — Значит, все.
— Пускай находят. Но не убитым. Сгоревшим.
Она непонимающе посмотрела на него.
— Пожар, Виктория. — Юньфэй сглотнул, поморщился от боли. — Деревянные перекрытия. Опрокинутая лампа. В Шанхае такое случается каждый день. Дом сгорит, балки рухнут, тело обгорит до того, что никто не разберет, от меча там рана или нет.
— Но я... — начала Виктория и осеклась. — А я?
Лян посмотрел ей в глаза.
— И ты.
— Что — я?
— Капитан Кэрроу и его жена сгорели в собственном доме, — сказал Лян. — Оба. Его найдут. Тебя — нет. Кровля обрушится, огонь не оставит костей. Так бывает.
Виктория долго молчала.
— Поверят? — выговорила она наконец. — В то, что от меня ничего не осталось — поверят?
— Не знаю, — Юньфэй покачал головой. — Не могу ничего обещать. Но ставлю на то, что так им будет проще. Капитан-герой сгорел в своем доме с женой. Несчастный случай — о нем напишут в газете, помолятся в церкви, и все. А убийство английского офицера — это позор для колонии, потеря лица. Придется проводить расследование, искать виновных. Никому это не нужно. Найдут какую-нибудь твою вещицу — кольцо, заколку — и этого хватит.
— Кольцо, — повторила Виктория.
Она опустила взгляд на свою левую руку. На безымянном пальце не осталось даже следа. Кольцо она сняла давно — наутро после побега, в комнате над лапшичной. Когда Юньфэй принес ей китайское белье, Виктория, переодеваясь, спрятала кольцо в пояс юбки — золото с бриллиантом, единственное, что можно будет продать, если не останется совсем ничего.
