— Что?

Миссионер провел рукой по лицу. Запавшие глаза, одутловатые щеки — человек, который когда-то верил, что изменит Поднебесную. Теперь — развалина собственных надежд.

— Моя вина, — повторил громче. — Это я... показывал ему гравюры. В Кантоне, помнишь? Златовласая Мадонна с младенцем на руках.

Замолчал. Сглотнул. Тише продолжил:

— Он смотрел... Господи, как он смотрел! Часами сидел, не отрываясь. Пальцем ее лицо обводил… А я-то думал… старый дурак... это приведет его к истине. Откроет сердце настоящей вере.

Он невесело рассмеялся:

— А что получилось? Я создал образ в его голове. Белокожая дева. Золотые волосы. Небесная царица. Он запомнил. Носил в сердце все эти годы. И когда увидел ее...

Миссионер замолчал, отвернулся. Его плечи поникли.

Лян стоял рядом, глядя на сгорбленную спину. Хотел что-то сказать, может, утешить. Но слова не шли. Он сам нуждался в утешении. Сам тонул.

Робертс с усилием выпрямился. Посмотрел на небо — синее, безоблачное, равнодушное:

— Помолимся, Юньфэй. Это все, что нам остается. Помолимся за нее. Господь милостив. Он услышит.

Лян смотрел на него — старик, уповающий на невидимого Бога, потому что больше ничего не осталось.

— Молитвы не помогут, — тихо сказал он.

Развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.

Лян лежал на нарах.

Тело требовало отдыха, требовало забытья. Но разум не отключался. Мысли вращались по кругу, как водяное колесо. Вокруг храпели товарищи, а он лежал в темноте, одинокий в своей боли.

Рука нащупала под подушкой саше Мэйхуа. Вышивка под пальцами — неровные детские стежки. Последняя связь с прошлым, когда мир был простым и понятным. Сжал мешочек в кулаке — набивка из сухих лепестков зашуршала.

За что я сражался?

Шесть лет служил Небесному Царству. Верил в идеалы — равенство, справедливость, свободу. Думал, что строит новый мир. Мир, где Мэйхуа не умерла бы в опиумном притоне.

Но Хун Сюцюань оказался лишь еще одним тираном в новых одеждах.

Осознание было горьким, как полынь. Хун проповедует воздержание — а сам держит гарем из восьмидесяти жен. Проповедует скромность — и сидит на позолоченном троне. Издает законы, которые не касаются его самого.

Лян вспомнил церемонию. Шесть лет назад, когда деревья тоже были в цвету. Он стоял среди толпы новобранцев — молодой, полный веры жгучей, как огонь. Повторял клятвы с убеждением, что могло сдвинуть горы. «Я отдам жизнь за справедливость. Я буду защищать слабых. Я построю Небесное Царство на земле».

Слова были красивыми. Реальность оказалась гнилой.

Лян лежал в темноте, слушая храп окружающих, и чувствовал, как идеалы разваливаются на куски. Как те статуи Будды, что тайпины разбивали в храмах. Снаружи золото и благолепие, внутри — пустая глина. Один удар — и рассыпается в прах.

Пришла мысль — опасная, соблазнительная, как яд в медовом вине.

Убить Хуна.

Сцена развернулась в голове так четко, будто происходила наяву. Час Крысы — глубокая ночь. Пробраться во дворец. Найти покои Небесного царя. Руки на шею — и Хун умрет, не успев даже вскрикнуть.

Но реальность тут же обрушилась, как ледяная вода.

Дворец Хуна — неприступная крепость. Сотни телохранителей, стража на каждом углу. Пробраться невозможно — даже с навыками монастыря, даже с готовностью умереть. Один против целой армии — комар, бросающийся на пламя.

И даже если — чудом, волей Небес — получится? Что дальше?

Хун мертв. Трон опустел. Начнется борьба за власть — генералы против генералов, князья против князей. Хаос, резня, реки крови на улицах Нанкина.

А Виктория — иноземка с золотыми волосами, бывшая наложница мертвого царя — станет первой жертвой. Обвинят в смерти Хуна, в колдовстве, в чем угодно. Разъяренная толпа разорвет ее на куски.

Это не спасение. Это смерть. Ее смерть.

Мысль об убийстве Небесного Царя погасла как искра, упавшая в воду.

На ее место пришла новая. Проще. Темнее.

Способ, который знал каждый воин, когда плен хуже смерти. Лезвием по горлу. Вспышка боли, горячая кровь. Потом пустота.

Не надо больше терзаться виной, что жжет изнутри. Не надо мучиться, зная, что сам привел ее в ловушку.

Если я не могу ее спасти, зачем мне жить?

Вопрос был честным. Страшным в своей простоте.

Но тут перед внутренним взором встал учитель из монастыря. Лицо, изрезанное морщинами, как древняя кора. Глаза добрые, но строгие, видящие насквозь.

«Иногда самоубийство — это путь чести, Юньфэй. Когда нет другого выбора. Но чаще — это путь трусости. Бегство от боли. От ответственности. От долга».

Если я убью себя — что будет с ней?

Виктория останется одна. Среди чужих, не знающая обычаев, не понимающая языка. Будет ждать. Надеяться. Верить, что он ищет способ ее спасти.

А он сбежал в небытие, оставив ее наедине с безумцем.

Кулаки медленно разжались под одеялом.

Нет. Я не сдамся. Я найду способ. Должен найти.

Пока дышит — он будет искать.

Пока бьется сердце — будет сражаться.

К часу Кролика, когда первые проблески света пробились между досками барака, Лян все еще не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок. Глаза жгло от бессонницы, но закрыть их не мог.

Смятение ушло. Осталась только цель.

На рассвете барак заполнил звон дребезжащего гонга. Солдаты зашевелились на нарах. Застонали, потянулись, сонно выругались. Кто-то закашлялся, кто-то сплюнул на пол. Обычное утро — еще один день в бесконечной череде одинаковых дней.

Лян поднялся. От недосыпа закружилась голова, но разум был острым, как заточенный клинок.

Надел куртку, завязал пояс, нащупал мешочек Мэйхуа на привычном месте. Мягкая ткань под пальцами на мгновение успокоила. Вышел во двор вместе с остальными.

Построение. Молитва. Разминка.

Новобранцы путались в позициях, сбивались с ритма. Лян подходил к каждому, поправлял.

— Ноги шире. Ближе к земле. Дыши животом, а не грудью.

Показывал движение сам — медленно, четко, разбивая на элементы. Юнец пытался повторить, снова делал неправильно.

— Еще раз, — терпеливо говорил Лян.

Но мысли витали в другом месте.Где она сейчас? Что с ней делают? Испугана? Плачет?

В обеденный перерыв Лян подошел к командиру:

— Разрешите отлучиться. Личное дело.

— Иди.

Лян пошел ко дворцу. Стражники у ворот преградили путь копьями:

— Стой. Что надо?

Он достал из-за пояса клочок бумаги. Короткая записка на английском: «Преподобный, мне нужно срочно с вами поговорить. Юньфэй»

— У меня послание заморскому проповеднику. — Протянул листок. — Важное.

Стражник взял бумагу, посмотрел на иноземные закорючки, нахмурился:

— Я тебе не нанимался, бумажки носить.

Лян достал из кармана несколько медяков. Протянул.

— Брат, передай, пожалуйста. Очень важно.

Стражник посмотрел на монеты, потом на Ляна. Колебался. Его напарник хмыкнул:

— Бери уже. Чего тянешь?

Тот взял монеты, спрятал за пояс:

— Ладно. Передам.

— Спасибо, брат. Я приду завтра. Узнаю ответ.

Развернулся и пошел обратно. Теперь только ждать.

Следующее утро началось так же — гонг, молитва, разминка. В обеденный перерыв Лян снова отпросился у командира.

У дворцовых ворот стоял тот же стражник — узнал, кивнул:

— Проповедник велел пропустить. Западное крыло. Знаешь дорогу?

— Знаю.

Лян прошел через ворота — и остановился. Перед ним раскинулся лабиринт павильонов, внутренних двориков, галерей. Где-то здесь, за одной из этих стен,она .

Он осматривался, запоминая каждую деталь. Слева — высокие стены, окна с решетками. Там? Или дальше, за теми воротами с красными столбами?

— Эй! — окликнул стражник. — Что встал как истукан? К проповеднику иди, раз пришел.

Лян двинулся в боковую галерею. Остановился у нужной двери, постучал.

Открыл молодой слуга:

— Входите.