Отошла от чана.

Сян шагнула к нему. Прошла от Виктории нарочито близко, почти задевая плечом.

Виктория не отвела глаз. Не отступила. Смотрела прямо в эту черную глубину.

«Первая битва, — подумала она, чувствуя, как стучит кровь в висках. — Но не последняя».

После умывания всех шеренгами выстроили во дворе. Надзирательница вышла вперед, воздела руки к небу и затянула молитву.

Хор подхватил — десятки женских голосов слились в монотонный гул.

Виктория молчала.

Краем глаза она ловила на себе косые взгляды. Молчащий человек заметен, как белая ворона в стае грачей. Она чуть приоткрыла рот. Начала шевелить губами, но не чужие китайские слова, а родное:

— Отче наш, сущий на небесах... Да святится имя Твое... Да придет Царствие Твое...

Вокруг гудел чужой хор. Внутри была тишина — ее собственная, святая тишина. Единственный клочок знакомого мира, который она смогла пронести через стены. Ее личная крепость.

— …Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Молитва закончилась. Надзирательница хлопнула в ладоши, и толпа двинулась к приземистому бараку, откуда тянуло запахами еды.

Виктория вошла в длинный зал с грубыми столами и скамьями, затертыми до блеска сотнями тел. У дальней стены клубился пар над двумя огромными котлами. Две женщины в засаленных фартуках раздавали еду.

Когда подошла очередь Виктории, подавальщица зачерпнула ковшом кашу, шлепнула в миску. Сверху кинула кусочек маринованной редьки — и уже смотрела на следующую женщину.

Виктория примостилась на свободное место за столом.

Каша не лезла в горло. Пресная, жидкая — вода с разваренным рисом. Желудок сводило от голода, но каждый глоток давался с трудом. Только редька спасала — соленая, с кислинкой, она придавала еде хоть какой-то вкус.

Ощутив на себе чей-то взгляд, Виктория подняла глаза. Напротив сидела старушка — лицо в глубоких морщинах, тонкие лучики разбегались от уголков глаз.

Она держала палочками свой кусок редьки — единственное, что делало кашу хоть немного съедобной. Взглянула на кусочек, потом на Викторию. А затем вдруг протянула руку через стол и положила редьку в ее миску. Кивнула коротко — без улыбки: «Ешь. Тебе нужнее».

Горло перехватило. Слезы подступили к глазам от первого проблеска доброты в этом аду.

— Зя-зя, — пробормотала Виктория. Китайское «спасибо», которое она успела выучить на джонке.

Произношение наверняка было ужасным, но старушка все равно поняла. Кивнула. Приложила сухую ладонь к груди и сказала:

— Чжоу Найнай.

Жест был понятен — она назвала свое имя. Виктория тоже представилась:

— Виктория.

Старушка сощурилась. Пожевала беззубыми деснами, пробуя имя на вкус.

— Ви-ко-ли-я... — Махнула рукой — мол, «в жизни не выговорю», — и склонилась над своей миской.

Что-то теплое шевельнулось в груди. Не все здесь желают ей зла, и от этого стало чуточку легче.

После завтрака надзирательница встала у выхода из столовой, словно Цербер у адских врат. Она называла имена или указывала пальцем, распределяя судьбы на этот день. Женщины опускали глаза и расходились: кто на кухню, кто к стиральным чанам, кто к грядкам у стены.

Виктория стояла в стороне, сжимая ладони. Надзирательница скользнула по ней взглядом, бросила короткую фразу, куда-то махнула рукой. Куда именно — Виктория не поняла. Она растерянно оглядывалась, чувствуя, как раздражение надзирательницы растет.

Внезапно ее локтя коснулась чья-то ладонь. Бабушка Чжоу. Кивнула: иди за мной.

Она привела Викторию к лоханям, заполненным мутной водой. Показала, как стирать: намочить, тереть о ребристую доску, полоскать. Выжать до последней капли и повесить на бамбуковую жердь.

Виктория взялась за первую вещь. Солдатская куртка. Жесткая, пропитанная потом и грязью, намертво въевшейся в ткань.

Через минуту пальцы онемели от холодной воды. Через час ладони покраснели, кожа на костяшках треснула. Каждое движение о доску отзывалось вспышкой боли.

Сян работала неподалеку — чистила овощи, сидя на низкой скамейке в тени навеса. Время от времени она бросала взгляд в сторону Виктории и что-то шептала подружкам, прикрывая рот рукавом. Те хихикали, не поднимая голов.

Виктория скребла пятно на рукаве куртки, когда что-то шлепнулось о плечо. Она не сразу поняла — только когда увидела у ног скрученный хвостик редьки. Потом прилетел второй очисток — в спину, между лопаток. Из-под навеса донесся ехидный смех.

Виктория стиснула зубы. Продолжала тереть.

Третий очисток угодил в затылок.

Она не обернулась.

Тереть. Полоскать. Выжимать. Не смотреть в их сторону. Не давать им радости видеть твою боль.

Вдруг за спиной послышался сердитый голос. Виктория обернулась: бабушка Чжоу стояла перед Сян и отчитывала ее. Девчонка смотрела в землю, сжав губы. Подружки испарились.

Старушка подошла к Виктории. Молча взяла ее ладони в свои. Осмотрела раны, покачала головой. Вытянула из рукава две длинные полоски ткани — старые, выцветшие, но аккуратно постиранные. Начала наматывать между пальцами Виктории, вокруг ладони, завязала на запястье крепким узлом.

Виктория смотрела на темные морщинистые руки старушки и чувствовала, как что-то сжимается в груди.

— Зя-зя, — прошептала она. Голос дрогнул.

Бабушка Чжоу похлопала ее по плечу. Смысл был понятен: «Терпи. Мы все терпим».

В середине дня ударил гонг. Все подняли головы, переглянулись. Работа замерла. Младшая надзирательница что-то скомандовала, и женщины потянулись к центру двора.

Выстроились в полукруг. Виктория встала там, куда ее оттеснили плечи соседок, и увидела: у низкой деревянной скамьи стояла молодая женщина. Рядом — старшая надзирательница, а в ее руке — бамбуковая палка, отполированная до тусклого блеска.

Все произошло быстро, без церемоний. Женщину подвели к скамье. Грубо рванули одежду. Раздели догола, уложили лицом вниз. Ее тело было худым, ребра выступали под кожей.

Первый удар.

Глухой шлепок бамбука о плоть. Бедняжка дернулась, плечи напряглись. Из горла вырвался короткий, задушенный звук.

У Виктории потемнело перед глазами. На секунду она ощутила на своих запястьях руки Ричарда. Та же беспомощность, тот же холод в животе. Мотнула головой.Нет. Не здесь. Не сейчас.

Кто-то прикоснулся к плечу. Бабушка Чжоу стояла рядом. Она смотрела в землю, и едва заметно качнула головой:и ты тоже. Смотри вниз.

Виктория опустила взгляд. Глядела на свои забинтованные руки, вздрагивая всякий раз, когда на женщину обрушивался удар.

На шестом или седьмом та вскрикнула — коротко, пронзительно, — и сразу же стиснула зубы. Больше не издавала ни звука. Только тело судорожно дергалось с каждым ударом. Кожа на ягодицах и бедрах побагровела, налилась.

Все вокруг стояли, понурив головы. Виктория поняла: это и было целью. Не только наказать одну — но и сломить волю остальных.

Еще несколько ударов. Свист палки в воздухе. И все кончилось.

Повисла тяжелая тишина.

Женщина встала — медленно, с усилием, превозмогая дрожь в ногах. Натянула платье на избитое тело. И шагнула к надзирательнице.

Поклонилась.

Сложив руки перед грудью, низко, с опущенной головой. Поблагодарила — Виктория не поняла слов, но интонация была именно такой. Благодарность за урок? За милость, что не убили?

За что? За что она благодарит?

Снова гонг, и все, как ни в чем ни бывало, вернулись к работе. Виктория тоже побрела к своему чану.

За что наказали женщину — неизвестно. Но правила здесь суровые. И она их не знает.

Во второй половине дня надзирательница жестом подозвала Викторию. Страх стиснул горло — «Куда? Зачем? Что я сделала не так?»

Она повесила недостиранные штаны на бортик лохани и подошла, стараясь унять дрожь в ногах.

Надзирательница вывела ее за ворота, и они двинулись через город. Редкие прохожие уступали дорогу, не поднимая глаз. Часть домов стояла брошенной — ставни заколочены, дворы заросли сорняком.