Засов опустился в скобы с тяжелым лязгом. Эхо прокатилось по двору и замерло у дальней стены.

Виктория стояла, не двигаясь. За воротами остался Юньфэй. Его голос, тепло его рук. Его «Я приду», повисшее в воздухе, как дым.

Она обвела взглядом двор. Серое небо, серые стены, бараки, похожие на гробы.

Женщины в одинаковых серых платьях стирали, переговаривались, развешивали белье. И бросали любопытные взгляды.

Надзирательница мотнула головой, приказывая следовать за собой. Виктория пошла, прижимая узелок к груди, словно ребенка. Это было все, что у нее осталось.

Шепот шелестел по двору как ветер в сухой листве. Виктория не понимала слов, лишь интонацию. Удивление, смешанное с жадным интересом. И что-то, похожее на насмешку.

В бараке пахло телами, гнилыми досками, чем-то кисловатым. Вдоль стен тянулись нары, покрытые истертыми циновками. Женщины сидели и лежали — кто штопал одежду, кто расчесывался, кто просто смотрел в пустоту. Когда Виктория вошла, разговоры притихли, и на нее уставились десятки глаз.

Надзирательница ткнула пальцем в угол. Виктория опустилась на край нар, положила рядом узелок.

И тут же почувствовала взгляд.

В соседнем ряду сидела девушка. Та самая, что бежала к Ляну через двор. Кажется, он назвал ее Сян. Тогда ее глаза сияли надеждой. Сейчас в них застыл лед.

Виктория выдержала взгляд. Секунду. Две. Потом отвернулась первой. Исходящая от девушки волна неприкрытой злобы давила как кулак на грудь.

Кто она ему?

Подруга? Возлюбленная? Невеста?

Нет. Он бы сказал…

Или не сказал бы?

Сян не отводила глаз. Ее взгляд был неприятным, липким как паутина. Виктория старалась не смотреть на нее, делала вид, что устраивается: разглаживала жесткую циновку, проверяла узелок. Пальцы дрожали.

«Я ведь никогда не спрашивала, свободен ли он», — холодное осознание ударило под дых.

Она знала про его родителей, про сестру. Но про это — нет. Не подумала спросить. Или не решилась.

Разговоры возобновились. Виктория не понимала ни слова, но кожей чувствовала: говорят о ней. Косые взгляды, кивки в ее сторону, смешки — язык мог быть чужим, но это читалось без перевода.

К ней подошла старуха с лицом, похожим на печеное яблоко. Уставилась, плямкая беззубым ртом. Потом протянула руку — костлявую, сухую — и коснулась ее волос.

Виктория вздрогнула и вежливо отстранилась.

Старуха что-то прошамкала, повернувшись к остальным. Те захихикали, закивали.

Следом поднялась молодая женщина. Лисье лицо, узкие глаза. Она приблизилась вплотную и ущипнула Викторию за нос. Виктория окаменела от такой бесцеремонности, а по бараку пронесся смех.

Женщина с лисьим лицом показала жестом огромный нос, скорчила гримасу. Грянул новый взрыв смеха — визгливый, злой.

Затем она схватила узелок с вещами Виктории. Спокойно, будто он принадлежал ей по праву.

Виктория вцепилась в ткань.

— Нет, — она замотала головой. — Это мое.

Началась тихая борьба. Женщина тянула, Виктория держала. Узелок ходил ходуном. Другие смотрели, подзадоривали, смеялись. Для них это было развлечением. Для Виктории — вопросом достоинства.

Неизвестно, чем бы все закончилось, но тут раздался резкий окрик. Надзирательница, стоя в дверях, обводила всех суровым взглядом. Воровка тут же бросила узелок и юркнула на свое место.

Надзирательница посмотрела на Викторию — и коротко кивнула. Без сочувствия. Просто подтверждение порядка. Развернулась и ушла, лязгнув дверью.

Шепотки возобновились — тихо, по углам, как змеиное шипение. Виктория сидела на жестких нарах, судорожно прижимая узелок к груди. Ее всю трясло — от унижения, от страха, от понимания, насколько она здесь беззащитна.

Она украдкой взглянула на Сян. Девушка все еще таращилась на нее, и в ее глазах плескалось удовлетворение и злорадство.

«Она рада. Рада, что меня унизили. Рада, что мне страшно».

Виктория отвела взгляд. Крепче обхватила узелок, будто он мог ее защитить.

«Юньфэй...» — имя встало в горле комом слез.

Но он был далеко. За забором, за воротами, в другом мире.

Она здесь совсем одна.

Лампы погасли. Голоса стихали, растворяясь в тяжелом дыхании спящего барака.

Виктория лежала на жесткой циновке, свернувшись калачиком под серой накидкой. Сян — в соседнем ряду. Виктория чувствовала ее присутствие даже в темноте.

Кто она ему?

Сон не приходил. Зато мысли — шли, одна за другой.

Виктория закрыла глаза и попыталась вспомнить прошлую ночь. Искала в ней что-то, что могла пропустить. Что-то, что объясняло бы неприязнь этой девчонки.

И нашла.

Он пытался остановиться. Когда они целовались — Лян замер, хотел отстраниться, как человек, которому нельзя.Она тогда решила, что это смущение. Но что, если дело было в другом? Что, если он думал о Сян — и пытался отступить, а она, Виктория, не дала?

Потому что она сама потянулась к нему. Сама прижала его к себе. Прошептала:не отпускай.

Щеки обожгло стыдом.

Вела себя как падшая женщина.

По закону — она жена капитана Кэрроу, и не перестала ею быть только потому, что сбежала. Но в душе она перестала считать его мужем в тот день, когда он чуть ее не убил.

Падшая женщина. Пусть так. Но сначала — правда о Юньфэе.

Прошлая ночь… Это было так сбивчиво, неумело — и при этом так пылко, так болезненно честно, что, казалось, подобное невозможно сыграть.

Но ведь он шпион. Умеет притворяться, надевать чужие лица. Могло ли это тоже быть игрой — неопытность, трепет, осторожность до дрожи в руках?

— Нет, — отвечало что-то внутри.

Она вспомнила его лицо — открытое, растерянное, без тени расчета. Он не пер напролом, как Ричард, он ждал. Ждал, когда ее пальцы сильнее сожмутся на его плечах, ждал, когда она сама потянется к нему. Не знал, как правильно, — но всем существом хотел, чтобы ей было хорошо.

И ей было хорошо.

Внутри нее словно что-то раскрылось — туго, болезненно-сладко, как бутон, что слишком долго ждал солнца. А потом — вспышка. Ослепительная вспышка, за которой последовала блаженная, звенящая пустота.

Юньфэй сорвался следом — хрипло выдохнув в шею ее имя. И сжал в объятиях так, словно никогда не хотел отпускать.

А после…

После не отодвинулся. Не отвернулся, не захрапел, как делал Ричард. Он лежал, согревая ее своим теплом, и его пальцы все еще чуть дрожали, когда гладили ее по спине. Говорил что-то — тихо, по-китайски. Что-то нежное. Что-то, не требующее перевода.

Так не притворяются. Она знала, как выглядит ложь — Ричард лгал красиво, не моргнув глазом. Лян был другим. Весь на виду, весь из этой растерянности и дрожи, которую не сыграть.

Виктория плотнее закуталась в накидку. Ткань была грубой, но ей чудился слабый след его запаха — дым, степные травы и что-то неуловимо мужское.

— Я буду ждать, — прошептала она в темноту.

Оглушительный гонг вибрацией прошелся по костям, вырывая Викторию изо сна. Она резко села на нарах.

Все вокруг пришло в движение. Женщины вскакивали, натягивали платья, заплетали косы — быстро, но без лишней суеты. Надзирательница, возникла в дверях, что-то рявкнула. Толпа ринулась к выходу.

Виктория схватила накидку, сунула ноги в туфли и побежала за остальными.

Небо было затянуто тучами — ровно, без просветов, как застиранная серая ткань. У забора стояли деревянные чаны с водой. Женщины молча выстраивались в очередь на умывание.

Когда пришел черед Виктории, она шагнула к чану, протянула руки…

И тут кто-то толкнул ее в спину.

Виктория шмякнулась на колени. Ладони погрузились в липкую грязь.

Сзади засмеялись.

Она обернулась. В шаге позади стояла Сян. Невинное личико, руки благопристойно сложены перед собой. Только глаза... В них плескалось холодное торжество. Рядом хихикали две ее тени-подружки.

Виктория поднялась. Медленно. С достоинством, которого вовсе не ощущала. Вытерла руки о подол, отряхнула колени. Молча подошла к чану. Зачерпнула пригоршню воды. Плеснула в лицо — ледяные иголки пронзили кожу, дыхание перехватило. Вытерлась рукавом, как делали все.