— Именно.

Она издала короткий присвист и прибавила шагу.

— Скучно жить ты не умеешь, этого у тебя не отнять.

— И семейные династии я тоже не жалую, — пробормотала я себе под нос.

Мы свернули к ступеням музея, и величественный каменный фасад Орсе вырос перед нами во всем своем великолепии. У входа толпились туристы, а где-то там, за этими стенами, скрывались те самые тихие залы, которые я так предвкушала увидеть — мое личное убежище. Тишина, красота и залы, полные людей, которым нет никакого дела до того, кем когда-то была Саманта Хейз.

Пройдя контроль безопасности, мы направились в крыло импрессионистов, ловко лавируя между медлительными прохожими и стайками школьников на экскурсии.

— Терпеть не могу, что всё и всегда сводится к фамилии Хейз, — произнесла я, пока мы поднимались по лестнице. — Даже когда я построила собственную жизнь, карьеру, создала свой мир... всё равно всё возвращается на круги своя. Словно от этого невозможно убежать.

— Ты не убегаешь, — мягко возразила Роуз. — Ты улетаешь, помнишь?

Я невольно улыбнулась вопреки своему скверному настроению.

Какое-то время мы бродили в молчании, позволяя краскам и мазкам Моне и Дега окутать нас своим спокойствием. Затем Роуз заговорщицки наклонилась ко мне.

— Так... как думаешь, вы увидитесь снова?

Я лишь неопределенно пожала плечами.

— Он спрашивал об этом.

— И... что ты ответила?

— Я не сказала «да», но и «нет» тоже не произнесла.

Роуз издала удовлетворенное хмыканье.

— Что ж, это уже прогресс.

Я мельком взглянула на нее, решив сменить тему.

— А что насчет тебя? Ты и тот пилот? Я не заметила, вернулась ли ты вчера вечером.

Настал ее черед заливаться краской.

— О боже, — выдохнула я, округлив глаза от изумления. — Ты вернулась только под утро...

— Саманта! — вскрикнула она, призывая меня к тишине.

Я лишь рассмеялась, не сводя с нее выжидательного взгляда, побуждая продолжать этот внезапный сеанс откровений.

— Мы изрядно напились вчера, и я провела ночь в его номере, — проговорила она, внезапно проявив небывалый интерес к полотну Ренуара. — Но он настоящий придурок, и хоть трахается просто божественно, продолжения у этой истории не будет.

— Роуз, тебе позволительно просто развлекаться.

— Да, я знаю, но только не с Капитаном Флиртом. Он козел и старше меня лет на двадцать. Это была ошибка.

— Ошибка на двадцать лет старше, которая божественно трахается. Я поняла, — я расхохоталась так громко, что на нас стали оборачиваться посетители.

— Упс, — прошептала я, прикрыв рот ладонью.

— Искусство делает ее чересчур эмоциональной, прошу прощения, — громко объявила Роуз, оправдывая мое поведение перед окружающими.

Мы стояли в сувенирном магазине музея, и Роуз лениво перелистывала стопку открыток с винтажными авиационными принтами, когда мой телефон завибрировал.

Наоми Хейз:Нам нужно поговорить. Позвони, как сможешь .

Внутри всё неприятно екнуло. Наоми никогда не писала первой. Черт возьми, Наоми вообще редко выходила на связь, если только речь не шла о чьем-то дне рождения, похоронах или нестыковках в расписании за рождественским столом. Я быстро набрала ответ.

Я: Скоро перезвоню.

Наоми Хейз:В каком ты вообще часовом поясе?

Я:Всего на пару часов впереди тебя.

Ответа не последовало.

К тому моменту, как мы вышли из музея и окунулись в прохладный дневной воздух, тяжесть ее сообщения уже пустила корни где-то глубоко в моей груди.

Роуз остановилась у лотка с едой, чтобы купить блинчик с нутеллой, а я отошла на несколько шагов, прижимая трубку к уху. Сестра ответила после первого же гудка.

— Привет, Саманта. — Ее голос звучал напряженно и сухо. — Спасибо, что перезвонила.

— Привет. Ты меня пугаешь.

— Извини, я не хотела, — она замолчала на мгновение. — Просто... я разговаривала сегодня утром со Сьюзан.

Одно только это имя заставило меня закатить глаза.

— И?

— И, судя по всему, отец болен.

Слова упали тяжким грузом, словно капля чернил в стакан с водой, медленно оседая на дно и окрашивая всё вокруг в мрачные тона.

— Болен? Насколько серьезно? Что вообще происходит?

— Нам еще не всё говорят, но... Сьюзан обмолвилась, что что-то с печенью. — Ее голос стал тише. — Он уходит в отставку, потому что вынужден, а не потому, что хочет. Совет директоров уже готовит объявление о передаче полномочий, но информацию о здоровье решено сохранить в тайне.

Я прислонилась к каменной стене у ворот музея, наблюдая за туристами, делающими селфи, и отчаянно притворяясь, будто мои внутренности не скрутило тугим узлом.

— С чего бы Сьюзан рассказывать это тебе, если он хочет держать всё в секрете?

— Не знаю, Саманта, может быть, потому что у меня с ними действительно есть отношения?

— Ну конечно.

Наоми тяжело вздохнула.

— Послушай, я знаю, что между тобой и отцом... что бы там у вас ни происходило. Но я решила, что тебе стоит узнать об этом раньше, чем ты увидишь новости в прессе.

Я не нашла ответ сразу. Макс Хейз всегда был для меня скорее боссом, чем родителем. Он дал мне фамилию и бесконечный список ожиданий. Этот человек был соткан из амбиций и чувства долга. Любовь никогда не входила в условия этого контракта. Да, я считалась любимой дочерью ровно до того момента, пока они не осознали, что мне плевать на всё, что связано с империей Хейзов.

— Спасибо, что сказала, — наконец выдавила я.

— Я не знала, будет ли тебе не всё равно, но ты всё еще его дочь, Сэм.

— Технически, — я снова закатила глаза.

— Ты всё еще важна для него.

Мы оставались на линии еще несколько секунд. Та самая тишина, что повисает между двумя людьми, которых связывает кровь и почти ничего больше.

— Мне пора идти, — произнесла я. — Спасибо за звонок.

— Разумеется. Береги себя, — мягко ответила Наоми.

Я повесила трубку как раз в тот момент, когда ко мне подошла Роуз с теплым блинчиком в руках. Ее взгляд был полон любопытства, но в нем читалась осторожность. Я промолчала. В словах не было нужды. Она протянула мне первый кусочек, ничего не спрашивая, и мы продолжили наш путь.

Мы перешли на тихую улочку, застроенную кондитерскими и дизайнерскими бутиками. Острый дневной воздух холодил лицо, пока мы шли в сторону Галереи Лафайет. Роуз вела себя необычайно тихо, давая мне возможность переварить услышанное в перерывах между шагами по брусчатке.

Наконец я решилась заговорить.

— Наоми сказала, что папа болен.

Она замерла на полуслове.

— Что?

Я лишь кивнула, стараясь не поднимать глаз.

— Кажется, проблемы с печенью. Вот почему он уходит.

Ее лицо мгновенно преобразилось, а недавний игривый блеск исчез без следа.

— Черт.

— Вот именно.

Мы шли дальше, и звуки городского трафика вместе с далеким перезвоном церковных колоколов вплетались в наше молчание. Париж продолжал жить своей жизнью, словно в моем мире ничего не изменилось.

— Я знаю, что он здесь, — добавила я спустя мгновение. — Где-то обедает. В ресторане, где счет, вероятно, превышает нашу арендную плату.

Роуз мельком взглянула на меня.

— Ты хочешь его увидеть?

Я не ответила сразу. Мы миновали цветочную лавку, откуда волнами доносился аромат свежей лаванды и эвкалипта.

— Не знаю. Не знаю, стоит ли мне звонить. Или подождать возвращения в Нью-Йорк. Или... вообще ничего не предпринимать.

Роуз задумчиво склонила голову набок.

— Ладно. Тогда в чем заключается истинный вопрос?

Я нахмурилась.

— О чем ты?

— Ты ведь не спрашиваешь, стоит ли ему звонить, — произнесла она мягко. — Ты спрашиваешь саму себя, не означает ли этот звонок, что тебе не всё равно.

В груди стало тесно, потому что она была права. Я не хотела, чтобы мне было не всё равно. Я выстроила целую жизнь, чтобы доказать обратное. Выбрала работу, которая уносила меня за тысячи миль от залов заседаний, квартальных отчетов и всего, что носило имя Хейз.