— Почему вообще Гессий?

— Потому что он добрый, заботится обо мне. Он не спешит завалить меня в кровать.

— Вы не...

Златовласка кивает. Она опускается на колени передо мной и берёт мою руку так осторожно, будто это хрупкая раненая птица. Увлажняет ватный диск в перекиси, а после принимается очищать им мои порезы. Первое прикосновение, и я резко втягиваю воздух, сжимая губы.

— Мы не спали, — продолжает Эйко едва слышно. — Это... больная тема для меня.

— Я сохраню твой секрет. Спасибо, что вступилась за меня. И за Гессия.

В ответ молчание в абсолютной тишине. Слышно только шипение раствора, когда он касается ран. Златовласка двигается медленно, методично. Её движения точные, но в них чувствуется забота.

Так странно, что вот уже второй вампир обрабатывает мне раны, вдыхая аромат моей крови, но при этом не теряющий контроль.

— Хочешь ли ты теперь продолжать жить со мной в одной комнате? — нарушает она тишину. — Я и раньше не была тебе интересна, но сейчас, когда ты знаешь о том, кто я...

— Мы месяц живём в одной комнате. Я думаю, ты не опасна для меня.

— Я не животное, у меня есть разум.

Подумать только... А ведь я ни разу не видела, чтобы Златовласка пила защитный порошок.

— Что нашло на Тараса? — размышляю вслух. — Он совсем не боится последствий?

Эйко замедляет движения. Сначала смотрит на меня дольше прежнего, а потом снова опускает взгляд на мои ладони. Обтирает ватным диском вторую руку, накладывает антисептическую мазь, аккуратно оборачивает бинтом.

— Тарас правда должен успокоиться, — говорит она, складывая всё обратно в аптечку. — Я не защищаю Дастина, но наш староста не должен нарушать закон и сходить с ума. Дастин не тот, кто станет подставлять вторую щёку.

— Это правда.

— Я думаю, Тарасу помог мой отчим.

— Почему ты так думаешь?

— Шуст ненавидит меня и желает моей смерти. Помнишь, как Тарас сказал: «Ты и правда вампир»? Он общался с Шустом. Мой отчим дал ему кол и указал на меня, воспользовавшись настроениями Тараса.

— Только старосте ты не интересна.

— У него личные счёты с Дастином.

— Эйко... За что Шуст тебя ненавидит?

Она глубоко вздыхает и молча уносит аптечку в ванную. Там она с минуту стоит напротив зеркала, но всё же возвращается обратно ко мне, сев на другой край кровати.

— Он вампир, — говорит она хмуро. На её лицо набежала тень отвращения и затаённого страха. — Я умерла прошлой весной от рук отчима, который насиловал меня и убивал одновременно. Мать не пережила предательства своего нового муженька, но виноватой посчитала меня. Выгнала дочь, а мужа простила. Шуст убедил её в том что я сама хотела стать вампиром и сама спровоцировала его шантажом, угрожала грязно оболгать. В итоге я действительно «оболгала» его. Так я сбежала из дома, но напоследок отправила матери сальные сообщения от Шуста в нашей переписке, которые скринила, прежде чем он удалял их.

Мою грудную клетку сжало от ужаса, которым наполнен её рассказ. Златовласка сегодня открывается мне с совершенно неожиданной стороны. Она гораздо глубже, гораздо сильнее и смелее, чем кажется.

Каждое её слово тяжелое и холодное, подобно камню в склепе. Она говорит монотонно, отчуждённо, но боль и страх сквозят в каждом звуке. Я вижу, как дрожат её руки, как тёмные тени образуются под её глазами, норовя утопить их в своей тьме.

В моей памяти всё ещё стоит образ Эйко там, у часовой башни. Меня поразила её ошеломляющая ярость, вспыхнувшая в алеющих глазах, когда она бросилась защищать свою любовь — Гессия. Человека.

— Ужасно, — выдавливаю с силой.

В моём горле ком, а по щеке бежит слеза.

— Да, — морщится. — Его последним сообщением было: «Я найду тебя, тварь».

Богдан ни разу не связывался со мной после той проклятой ночи, но не думает ли он точно так же обо мне?

Отвожу взгляд в сторону, стараясь взять себя в руки. На стене дрожит тень от берёзовой ветки за окном. Ветер стихает на миг — и тень замирает. Но очертания остаются: похоже на согнутые пальцы, будто жаждущие сжаться на горле и прикончить.

— Он уже говорил с тобой здесь? — шепчу, моргнув.

— Да, он угрожал мне. И вот после случилось столкновение у часовой башни. Не хочет собственные руки пачкать, козёл! Эту изворотливую тварь без доказательств теперь не выдворить отсюда.

— Мне жаль, — беру её за руку и на секунду сжимаю в своей, насколько это возможно с моими бинтами.

— Мне тоже. Мама со мной с тех пор не общается, представляешь? Надеюсь, тебе больше повезло с родителями, и они тебя с нетерпением ждут после окончания Академии домой.

— Угу.

— Я вампир, но мне страшно, — признаётся она вдруг. — Мне никогда не забыть момент, когда он меня убивал и... делал то, что делал. Это была пытка. Я ненавижу его и боюсь. Каждый день теперь преследует меня тенью, своими очертаниями напоминающей Шуста. Прости, что рассказываю всё это, нагружаю тебя... Это трудно понять, я знаю. Невозможно понять каково жить в вечном страхе, воспоминаниях. Невозможно, когда тебе посчастливилось не столкнуться с подобным кошмаром.

У окна колышется штора. Тень на стене снова больше не похожа на ветку. Теперь она подобна руке, тянущей ко мне свои узловатые пальцы...

— Но я бы никому не пожелала пережить подобное, — добавляет Эйко.

Прошлогодней осенью было много солнечных дней. Было солнце, которое медленно катилось к закату ранними вечерами. Земля была ещё тёплой, а трава не поникшей.

Я перебирала листовки с приглашениями от разных университетов, переключала сайты, кликая компьютерной мышью, читала о каждом из них.

Только Академия имени Изидора Листа никого не приглашала. Туда приходят сами, по велению души, и только с двадцати одного года.

После школы, как и многие в нашей стране, я взяла «отпуск», чтобы подумать о том, куда я хочу идти дальше. И вот настало время выбрать учебное заведение и начать подготовку к вступительным экзаменам.

— Что ты делаешь? — спросила я маму, которая проходила мимо моей комнаты с джинсами Богдана в руке. — Я скоро закончу и сама займусь стиркой!

Это была моя обязанность. У каждого в доме был свой набор дел, и стирка — дело моё и брата.

— Мне просто показалось, что здесь дырка... — ответила она рассеянно, уходя обратно в ванную, — хотела зашить...

Я нахмурилась, пожала плечами и забыла.

Хорошо, что брат часто уходит в секцию по баскетболу или пропадает у друзей, а то он бы разозлился, устроив скандал на весь дом. Богдан хороший, но трогать его вещи и проникать в его комнату — табу.

***

В другой вечер тоже светило солнце. Я продолжала кликать по ссылкам, изучать условия для поступления, никак не могла определиться с выбором университета и городом, в котором буду жить.

— Валери, — тихо зашла ко мне в комнату мама, испугав.

Она и папа час назад заперлись в своей спальне, притихнув там, как мыши. Богдан же слинял из дома три часа назад, посвистывая и дразня меня на правах старшего.

— Почему так тихо говоришь? — удивилась я. — И так смотришь на меня...

Кресло подо мной обеспокоенно заскрипело, когда я отвернулась от компьютерного стола.

— Я помню, ты в детстве любила собирать осенние листья и прятать их между книжными страницами, чтобы засушить, — ответила она. — У меня для тебя подарок.

— Ты чего? — я засмеялась. — Не праздник же!

Мой смех оборвался при виде протянутой руки с маленькой деревянной рамкой, за стеклом которой на белом листе расположен высохший стебель. Тонкий, хрупкий, с мелкими листьями, сохранившими очертания, будто застыл в последнем вздохе лета. Часть цветов давно осыпалась, но их тень всё ещё ощущалась, как память о запахе, которого уже нет.