— Ты с ночёвкой? — спрашиваю.

— Нет, я вернусь, но после полуночи. Так что не пугайся.

Она упорхнула, счастливая и забывшая о недавних тревогах, а я выдвигаю нижний ящик своего комода и достаю блокнот с ручкой.

Шторы плотно задёрнуты, отрезая комнату от внешнего мира; лишь тонкая полоска вечернего неба просачивается сквозь едва заметную щель, добавляя вечеру едва уловимый оттенок меланхолии.

Я сажусь за письменный стол, поверхность которого испещряют царапины и следы от горячих чашек. Передо мной лежит толстый блокнот в кожаной обложке — его страницы ещё пахнут свежей типографской краской. Я медленно провожу пальцами по корешку, словно пытаясь нащупать уверенность, которой мне так не хватает.

— Удерживать всё в голове или рискнуть начать вести записи? — шепчу беззвучно.

Вздохнув, открываю первую страницу. Письменная ручка замерла над бумагой, отбрасывая длинную дрожащую тень в ярком свете настольной лампы. Несколько секунд я просто смотрю на чистый лист, будто ожидая, что слова появятся сами. Затем, решительно сжав губы, начинаю писать:

1. У меня есть прошлогодняя бумажная переписка нынешних второкурсников-вампиров, в которой есть фраза: «Тебе не кажется, что есть некая тайная группа, которая помышляет размножением подобных нам?».

2. Два года назад Адама насильно обратил в вампира незнакомец, напавший со спины.

3. Изидор Лист на самом деле жив, но об этом известно только узкому кругу лиц. Свой пост ректора незадолго до своей «смерти» он передал Амалии Ледяной.

4. Изидор Лист — родной дед Адама.

5. Ко мне приставлен некий хвост. Им может быть Адам, ведь он ловко нашёл способ быть рядом и диктовать свои условия.

6. Изидор причастен к смерти моих родителей — так сказал Дикий. При чём здесь Богдан? Что моего брата связывает с Изидором? И не солгал ли мне Адам?

7. Амалия, Изидор и Адам с самого начала знают, кто я.

8. На лаборатории Гильдии охотников случаются нападения вампиров. Похоже, клыкастые ведут какую-то свою войну. Неужели им мало всех прав, которых они уже добились?

Ручка замирает над исписанным листом, и я испуганно вздрагиваю, потому что под окном раздаётся визг, который принадлежит Эйко.

Не уловить счастье былое — ладони крошатся на пол.

Но я бы жадно испил тебя всю — прямо залпом.

В этом надежда. И Ад.

Адам Дикий

Потом она смеётся. С замершим дыханием сквозь щель между шторой и стеной наблюдаю за тем, как Гессий кружит её на своих руках, и понимаю, что визг был от неожиданного воссторга, а не страха.

Меня не отпускает мысль об этой парочке, так что я быстро накидываю на себя тёплый пиджак и вскоре иду к выходу из корпуса.

Я решаю проследить за этими двумя, потому что они явно решили продолжать своё свидание прямо на улице. Крадусь, как неопытный маньяк, прячусь за углом здания, за кустами...

Эйко и Гессий, держась за руки, дошли до библиотеки с полуспящей гаргулией на карнизе. Там они уселись на крыльцо и начали о чём-то болтать, пока я в присиде затаилась за кустами, ещё не успевшими облысеть.

Златовласка укутывается в объёмный вязаный шарф, а Сокол заботливо поправляет ей выбившуюся прядь волос. На ступеньках между ними стоит термос, из которого они по очереди наливают что то в маленькие металлические кружки.

— Какао! — взъерошилась Тельма, шевельнув каменными крыльями. — Чудесный напиток. Лучше, чем у вчерашних ребят, которых пришлось прогонять! Распитие алкоголя на моей территории запрещено!

Гессий и Эйко успокаивают гаргулию, заверяя, что они так поступать не станут. После их голоса снова становятся тише, так что мне ничего не слышно.

Я всматриваюсь в каждое движение, пытаясь уловить малейший признак напряжения. Может, он скажет что-то резкое? Или сделает неуважительный жест? Но нет — Гессий лишь улыбается, слушая оживлённый рассказ Эйко, и время от времени касается её руки, словно проверяя, не холодно ли ей.

Ветер шевелит листья над головой, а неподалёку странно хрустнула ветка, и я вздрогнула, боясь, что шум выдаст моё присутствие.

Златовласка засмеялась, запрокинув голову, а Сокол достал из кармана шоколадку и протянул ей. Они выглядят... обычными. Влюблёнными. Настоящими. И в этот момент мне приходится признать, что мои страхи были лишь плодом воображения.

Тихо отступаю от куста, пятясь, стараясь не шуметь. И мне удаётся отойти незамеченной, скрыться за стеной учебного корпуса, но за спиной вдруг слышу:

— И что ты тут делаешь посреди ночи?

Я вздрогнула и резко обернулась. В нескольких шагах от меня стоит Адам. Лицо в ссадинах, из нижней треснувшей губы течёт тонкая струйка крови, чёрная рубашка на плече порвана, а костяшки пальцев сбиты до крови.

Моё сердце сжалось от тревоги, но прежде чем я успеваю что-то сказать, Дикий повторяет, на этот раз резче:

— Я спрашиваю, что ты тут шляешься одна в такое время?

Растерянно провожу рукой по волосам. Неожиданно видеть его таким злым, как никогда прежде. Взгляд настолько острый, что пронзает насквозь.

— Я... я просто... — запинаюсь, пытаясь подобрать слова. — Хотела проверить, всё ли в порядке с Эйко.

Адам усмехнулся, но в этой усмешке нет ни капли веселья.

— Проверять подружек — это теперь важнее, чем спокойно засыпать в своей кроватке?

— Что с тобой случилось? — наконец решаюсь спросить, указывая на его разбитые руки и лицо. — Ты... подрался?

Дикий резко одёрнул рукав, пряча ссадины.

— Неважно.

— Как это неважно? — мой голос дрогнул. — Ты выглядишь так, будто тебя грузовик переехал! Скажи: что произошло?

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, потом тихо произносит:

— Это не твоё дело.

Тишина повисла между нами, тяжёлая и колючая. Я чувствую, как внутри растёт обида — не только на Адама за его скрытность, но и на себя за то, что чувствую много лишнего по отношению к вампиру.

— И правда, — отвечаю холодно.

Дикий вздохнул и провёл рукой по лицу, словно пытаясь вернуть себе обычный спокойный вид, стерев следы злости.

— Ладно, — говорит он. — Пойдём, провожу тебя до комнаты.

Он протянул мне руку, и я, помедлив секунду, вложила в неё свою ладонь. Мы молча пошли по тёмной улице, и лишь отдалённый смех Эйко и Гессия, доносящийся с крыльца библиотеки, напоминает о том, что где-то рядом всё ещё живёт беззаботная радость.

Хоть у кого-то.

— Тебе больно? — спрашиваю, заметив, что Адам даже прихрамывает.

— Нет. Уже всё заживает.

Я поворачиваю к нему лицо и вижу, что трещина на его губе уже и правда успела исчезнуть.

— Ну, конечно. Ты ведь вампир...

— Не говори таким тоном, будто мне вовсе не знакомо это слово, — его голос снова становится жёстким. — Я тоже потерял близких, я тоже чувствую боль. Мне хочется бежать от неё прочь, но куда бы я не убегал она неизменно следует за мной. Боль стала моим непрошенным другом, которого я не могу прогнать за порог. Это друг, которого нисколько не смущает его навязчивость. Ему плевать, что я не желаю видеть его, дружить с ним. Этому эгоцентристу всё равно. Иногда он даже наблюдает за мной, как ты за Эйко, чтобы ты не обидела меня.

— Я? Тебя? — иронично фыркаю со смешком.

Пытаюсь выдернуть свою руку из его захвата, но Адам не отпускает, сжимая мои пальцы крепче. И говорит:

— Не уловить счастье былое — ладони крошатся на пол. Но я бы жадно испил тебя всю — прямо залпом. В этом надежда. И Ад.

— Ты меня пугаешь.

— Хуже: я тебе противен. Не будь закона о запрете кольев, ты бы с радостью заколола меня. Или привысила бы дозу защитного порошка.

Он разжимает пальцы, и моя освобождённая рука плетью опускается вниз.