Ирландец наклонился вперёд.

— Эй, ты. Чего пялишься?

Парень в пиджаке обернулся.

— Никто не пялится. Сижу, пью.

Ирландец встал. Шагнул ближе.

— Я сказал — чего пялишься? Думаешь, я слепой?

Парень поднялся с табурета. Ростом он был ниже ирландца, но не отступил.

— Отвали, приятель. Я тебя первый раз вижу.

Ирландец сунул правую руку в карман куртки. Вытащил складной нож, раскрыл лезвие одним движением большого пальца. Бар затих. Рабочие замолчали, бармен положил ладони на стойку, но не двинулся. Двое у дальнего столика замерли с кружками в руках.

Ирландец шагнул ещё ближе. Парень в пиджаке отступил на полшага, глаза расширились. Ирландец резко махнул левой рукой — кулак врезался в нос парня. Раздался хруст, кровь хлынула сразу, на рубашку, на пол. Парень отшатнулся, схватился за лицо обеими руками, присел на корточки.

Никто не шевельнулся. Бармен смотрел прямо перед собой. Рабочие сидели неподвижно.

Ирландец сложил нож, сунул обратно в карман. Повернулся медленно. Взгляд упал на Джейкоба.

Он подошёл вплотную. От него пахло виски и табаком.

— У тебя проблемы, парень?

Джейкоб посмотрел ему в глаза. Спокойно, без вызова.

— Нет проблем.

Ирландец постоял три секунды. Потом кивнул, как будто принял ответ.

— Хорошо.

Развернулся, допил остаток виски, бросил четвертак на стойку. Прошёл к двери тяжёлым шагом. Дверь хлопнула.

Парень в пиджаке всё ещё сидел на полу, прижимая платок к носу. Кровь капала на доски. Бармен молча подал ему стакан воды и чистое полотенце. Рабочие заговорили снова, как будто ничего не произошло.

Джейкоб допил пиво до конца. Положил двадцать пять центов на стойку, встал. Прошёл к двери, вышел на улицу.

На Prospect Park West уже стемнело. Фонари горели жёлтым, тени от деревьев лежали длинными полосами на асфальте. Он пошёл домой пешком. Прохожих почти не было.

Дома он открыл дверь, включил свет в коридоре. Снял шляпу, повесил на крючок. Потом прошёл в ванную, искупался и лёг спать. Он немного полежал, прислушиваясь к звукам города, и вскоре заснул.

Май 1938 года. Кабул и его окрестности.

К маю солнце уже не просто грело — оно жгло. Он проснулся до первого азана. В задней комнате, где спал на циновке, было душно: воздух за ночь не остывал. Бертольд умылся холодной водой из кувшина, надел выцветшую серую рубаху, широкие шаровары, подпоясался простым кожаным ремнём без пряжки. На голову намотал чалму из старой хлопковой ткани — не слишком новую, чтобы сливаться с толпой. В сумку через плечо положил немного лепёшек, горсть сушёных фиников, флягу с водой.

Ему нужно было купить ослов, мулов и лошадей.

Всё это требовалось для каравана. Его легенда — торговля хлопком, специями и сушёными фруктами в сторону Газни, а потом дальше на юг, к Кандагару. Никто не должен был видеть в этом ничего, кроме обычной коммерции.

Он вышел через заднюю дверь, прошёл узким проходом между домами. Нижний квартал ещё спал. Только несколько женщин уже шли к колодцу с медными кувшинами на плечах. Бертольд кивнул одной из них — старухе в синей парандже, — она ответила лёгким движением головы и прошла мимо. У южных ворот города уже собирались люди. Караваны формировались с ночи: верблюды сидели на коленях, погонщики затягивали подпруги, проверяли вьюки. Кто-то разводил маленький костёр, чтобы вскипятить чай. Бертольд присоединился к группе из четырёх человек — трое мужчин из окрестностей Чарикара вели шестерых лошадей на продажу. Они поздоровались, обменялись несколькими словами о том, что в этом году ячмень взошёл хорошо, но воды в арыках мало. Бертольд не стал представляться по имени. Просто пошёл рядом.

Дорога к скотному базару была широкой, натоптанной, с глубокими колеями от арб. По обе стороны тянулись глиняные заборы, за ними — сады с гранатовыми деревьями и тутовником. Иногда попадались небольшие кишлаки: десяток домов из сырцового кирпича, плоские крыши, дворы с навесами. Дети выбегали на дорогу, смотрели на проходящих, потом возвращались к своим играм. Один раз Бертольд увидел старика, сидевшего на корточках у обочины и чистившего старую винтовку Lee-Enfield. Тот даже не поднял головы — просто продолжал работать тряпкой по стволу.

Скотный базар начинался за последними домами Кабула, там, где город переходил в открытую равнину. Это была огромная площадка — почти квадратное поле размером с несколько городских кварталов. С востока её ограничивала сухая арычная канава, заросшая колючками и сухими стеблями камыша. С запада — ряд низких навесов из камыша, старых одеял и брезента, под которыми торговцы прятали животных от солнца. По центру стояли несколько старых чинар — их кроны давали редкую тень. Земля была утоптана до твёрдости камня, местами покрыта слоем сухого навоза, который ветер поднимал мелкой пылью. В воздухе висел густой запах: сено, пот животных, кожа, дым от жаровен, где жарили мясо, и лёгкая кислинка от козьего молока, которое продавали в глиняных кувшинах.

К девяти утра базар уже бурлил. Со всех сторон доносились звуки: ослы кричали протяжно и жалобно, лошади фыркали, мулы топали копытами, погонщики перекрикивались, торговцы выкрикивали цены. В центре площадки был очерчен большой круг из камней — там проходили главные торги за лучших лошадей и верблюдов. Вокруг круга собралось человек пятьдесят: купцы в ярких поясах и чалмах, крестьяне из ближних кишлаков в простых рубахах из грубого хлопка, несколько афганских военных в хаки с винтовками через плечо — они искали мулов для перевозки боеприпасов и провианта. Ещё дальше, ближе к навесам, торговали овцами и козами — там было тесно, люди толкались, хватали животных за рога, осматривали зубы, ощупывали бока.

Бертольд начал с ослов. Их держали в отдельном ряду, ближе к канаве. Около двадцати пяти голов — в основном серые, пыльные, с длинными ушами и спокойными глазами. Хозяева сидели на корточках рядом, держали верёвки. Один пожилой мужчина с седой бородой торговал парой крепких ослов. Бертольд подошёл, поздоровался.

— Сколько за двоих?

— По шестнадцать афгани каждый. Если берёшь сразу — тридцать вместе.

Бертольд присел, осмотрел животных. У серого копыта были широкие, без трещин, спина ровная, без потёртостей от седла. Чёрный с белой отметиной на лбу стоял спокойно, только слегка мотал головой от мух. Зубы ровные, возраст — около шести лет. Подошли. Он поторговался до двадцати восьми афгани за пару, заплатил, попросил отвести их к крайнему навесу и привязать там. Продавец кивнул, позвал мальчишку лет двенадцати — тот взял верёвки и повёл ослов.

Дальше Бертольд пошёл к мулам. Их было меньше — около пятнадцати голов. Держали отдельно, под большими навесами из камыша. Торговцы здесь были в основном из Панджшера и Баглана — высокие, широкоплечие, говорили громко, с сильным акцентом. Мулы были выше ослов, с более мощной грудью, длинными ногами, крепкими спинами. Некоторые выглядели измождёнными после долгой дороги, другие — свежими, с блестящей шкурой.

Бертольд остановился у высокого мужчины в зелёном тюрбане и синем халате. Тот держал четырёх мулов на привязи у деревянного столба.

— Хорошие мулы?

— Лучшие, что есть. С Салангского перевала. Идут день и ночь, едят мало, воду пьют редко. Груз держат до двухсот пятидесяти килограммов.

Бертольд прошёлся вдоль них. Первый — гнедой, широкая спина, крепкие сухожилия на ногах. Второй — серый в мелких яблоках, спокойный, только уши слегка шевелились. Третий — молодой, светло-коричневый, с отметинами от старого седла, но ноги сильные. Четвёртый — чёрный, беспокойный, бил копытом о землю.

— Цена?

— Гнедой и серый — по сорок восемь. Молодой — сорок два. Чёрный — сорок, но он ещё учится ходить в караване.

Бертольд торговался долго, спокойно. Сбил до сорока за гнедого и серого, тридцати девяти за молодого. Чёрного не взял — слишком нервный, может взбрыкнуть на тропе. Заплатил, попросил отвести выбранных к тому же навесу, где стояли ослы. Продавец подозвал помощника — худого юношу с длинными волосами, выбившимися из-под тюрбана.