Геринг допил бокал и сразу налил обоим ещё — на этот раз из Rémy Martin. Аромат стал гуще, с нотами старого дуба и цветов.

— Пусть боятся. Чем больше они будут трясти Абиссинию, тем глубже увязнут. Муссолини уже пишет мне письма с упрёками — мол, почему сократились поставки угля. Я ответил вчера: «Дорогой дуче, мы сами испытываем временные трудности с транспортом из-за наводнений в Силезии». Пусть глотает эту пилюлю.

Ланге отпил из нового бокала. Коньяк Louis XIII действительно отличался — он был бархатный, почти без жжения.

— Он злится. Наш посол передаёт, что дуче в узком кругу назвал вас «ненадёжным партнёром». Но пока не переходит к открытым угрозам.

— И не перейдёт, пока у него язва и давление скачут. А они скачут. Врачи прописали ему полный покой, но он каждый день принимает парады, потом орёт на генералов. Скоро сломается. И тогда нам будет проще диктовать условия.

Геринг встал, подошёл к глобусу, покрутил его пальцем — сначала нашёл Средиземное море, потом Красное, потом Индийский океан.

— Караваны через Афганистан. Идут как надо?

— Последний вышел из Герата позавчера. Маршрут сменили — теперь через Кандагар, потом на юг к Кветте. Потери ожидаем не больше двадцати процентов. Британцы знают, но пока не трогают.

— Хорошо. Мы даём им иллюзию контроля. А на деле каждый караван — это дополнительный батальон, который они вынуждены держать в Пенджабе и Белуджистане. Вместо того чтобы перебрасывать их в Европу.

Он вернулся к столу, сел, снова налил коньяк.

— А что с французскими контактами? Муссолини всё ещё обедает с Даладье?

— Да. Третий раз за две недели. На этот раз в закрытом ресторане на rue Royale. Присутствовал Боннэ. Говорили о Корсике и Тунисе. Ничего конкретного, но Муссолини явно зондирует почву: если Берлин продолжит давить, Рим может стать «свободным игроком» в Средиземноморье.

Геринг фыркнул.

— Пусть зондирует. Французы сейчас сами еле держатся. Даладье боится правых больше, чем нас. Дадут ли они Муссолини хоть что-то серьёзное? Нет — максимум красивые слова и пару фотографий для газет.

Ланге кивнул.

— Согласен. Но сам факт встреч уже раздражает дуче меньше, чем отсутствие наших поставок. Он рассчитывает, что мы испугаемся и вернём объёмы.

— Пусть рассчитывает. Мы вернём — но на десять процентов меньше, чем в марте. И только уголь. Сталь оставим на прежнем минимуме. Пусть почувствует, что рычаги у нас.

Они выпили ещё. Геринг закурил новую сигару, Ланге отказался — предпочитал не курить во время разговора.

— Теперь о внутреннем. Абвер. Канарис молчит, но люди всё замечают. Пикенброк жалуется, что его секция почти не получает заданий по Африке. Всё уходит к твоей группе. Офицеры шепчутся об этом, как я слышал.

Ланге спокойно посмотрел на Геринга.

— Это естественно. Вы сами решили сосредоточить операции по южному направлению в одних руках. Я лишь исполняю.

— Знаю. И ценю. Но Канарис… он слишком осторожен. Иногда это полезно, иногда это мешает. Если он начнёт возражать открыто — будет неприятно. Поэтому я хочу, чтобы ты присмотрелся к людям вокруг него. Кто лоялен, кто нет. Не для репрессий — для понимания картины.

— Уже присматриваюсь. Двое из секции Восток проявляют излишнее любопытство к вашим личным распоряжениям. Я веду дневник их перемещений. Пока ничего серьёзного.

— Хорошо. Продолжай. И ещё. Тот канал с американцами… насколько он надёжен?

— Насколько может быть надёжен любой канал через океан в наше время. Человек мотивирован деньгами и страхом разоблачения. Пока он передаёт именно то, что мы просим: настроения в Госдепе, слухи из военного министерства, перемещения флота в Тихом океане. Ничего сверхсекретного, но достаточно, чтобы понимать общую линию.

Геринг кивнул.

— Нам пока и не нужно сверхсекретное.

Ланге допил коньяк, поставил бокал.

— Я передам ему новый список вопросов. Через неделю получу ответ.

Геринг улыбнулся.

— Отлично. А теперь скажи честно, Ланге. Тебе нравится эта работа? Все эти караваны, пакеты, встречи в ресторанах на окраинах?

Ланге помолчал секунду.

— Работа как работа, господин рейхсканцлер. Главное для меня — результат.

Геринг рассмеялся.

Они продолжали говорить ещё долго. О поставках через Трабзон, о новых шифрах для связи с Кабулом, о том, как лучше замаскировать очередной караван под торговлю коврами. Геринг периодически возвращался к коньяку, наливал себе и Ланге, иногда комментировал вкус — «вот этот год лучше», «а здесь больше дуба». Бутылка Hennessy опустела первой, перешли на вторую.

За окнами уже темнело. В кабинете зажгли только настольную лампу — свет падал тёплым кругом на стол, бутылки и пепельницу. Геринг выглядел расслабленным, но глаза оставались внимательными.

— Знаешь, Ланге, иногда я думаю: если бы Муссолини не был таким упрямым, мы могли бы играть вместе по-настоящему. Один фронт на юге, один на востоке. Но он всё хочет быть первым. А первым может быть только один.

Ланге кивнул.

— Он сам себя загоняет в угол. Язва, давление, нервы. И теперь ещё Абиссиния.

— Именно. Пусть загоняет. А мы пока выиграем время. Месяц, два, три. Этого хватит, чтобы подготовить всё по Судетам. Когда британцы увязнут в Африке и Индии, они будут рады любой сделке, лишь бы не открывать второй фронт.

Он поднял бокал.

— За время, Ланге. За то время, которое мы у них отбираем.

Ланге поднял свой бокал.

— За время.

Они чокнулись. Коньяк мерцал в свете лампы золотисто-коричневым. За окном Берлин зажигал огни — город жил своей жизнью, не подозревая, какие разговоры ведутся в этом кабинете.

Геринг поставил бокал, потянулся.

— Ладно. На сегодня хватит. Пакет по следующей партии для Рима готовь к середине недели. И следи за здоровьем дуче. Если он сляжет — сразу докладывай. Это может стать поворотным моментом.

Ланге встал.

— Будет сделано, господин рейхсканцлер.

Они пожали руки. Ланге вышел, тихо прикрыв дверь.

Геринг остался один. Допил остатки коньяка, закурил новую сигару. Посмотрел на глобус, провёл пальцем по Абиссинии, потом по Индии, потом по Чехословакии. Улыбнулся. Всё шло по плану.

Май 1938 года, Бруклин.

Дождь закончился к вечеру, оставив после себя блестящий асфальт. На углу 4-й авеню и 53-й улицы стоял двухэтажный бар «The Anchor» — узкое заведение с облупившейся коричневой краской на рамах и единственной неоновой вывеской, у которой уже несколько лет не горела буква «о». Внутри всегда было полутемно: лампы под жестяными абажурами давали ровно столько света, чтобы различать лица за столиками, но не настолько много, чтобы кто-то захотел фотографировать. Посетители здесь не задерживались надолго — пара пинт, быстрый разговор, и уходили по одному или по двое. Бармен, пожилой ирландец по имени Колм, знал почти всех по имени и никогда не задавал вопросов.

Макгрегор пришёл первым, как всегда. Он выбрал столик в самом дальнем углу, где стена сходилась под прямым углом и где никто не мог подойти сзади. На нём был тёмно-синий костюм без жилета, белая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, галстук завязан свободным узлом. На столе стояла бутылка «Harp» и пустой стакан. Он не пил — просто держал бутылку за горлышко, поворачивая её время от времени на четверть оборота.

В 19:42 вошёл Шон Патрик Макграт. На нём был твидовый пиджак и тёмно-зелёный галстук в едва заметную клетку. Он прошёл через зал, кивнул Колму и направился прямо к столику Макгрегора. Телохранитель встал у стойки спиной к залу, заказал пиво и принялся медленно его пить, поглядывая в зеркало за барменом.

Макграт сел напротив. Не стал здороваться за руку — просто коротко кивнул.

— Добрый вечер, мистер Макгрегор.

— Шон. Садись удобнее. Колм уже знает, что тебе налить.

Через минуту перед Макгратом появился стакан тёмного эля и маленькая миска с солёными орешками. Он сделал глоток, поставил стакан на стол и посмотрел прямо на собеседника.