Пока ждали заказ, Мицуко посмотрела на него внимательнее.

— Вы сегодня какой-то задумчивый, Ямада-сан.

Он улыбнулся.

— Всё хорошо. Просто день был длинный. А теперь вот сижу с вами — и уже легче и веселее.

Она кивнула, но в глазах осталось лёгкое беспокойство.

Кофе принесли горячим. Аромат свежемолотых зёрен распространился по кафе. Мицуко добавила немного молока, размешала ложечкой. Кэндзи отпил глоток — кофе был крепким, с горчинкой, но приятным.

Они поговорили о планах на выходные. Мицуко хотела посетить выставку гравюр в музее, Кэндзи — просто отдохнуть дома с книгой. Потом разговор перешёл на повседневное: цены на продукты по карточкам, новые трамвайные линии, которые теперь доходят до окраин.

Мицуко отставила чашку.

— А чего вы хотите на самом деле, Ямада-сан? В будущем, когда всё немного успокоится.

Кэндзи посмотрел в окно — там мелькали силуэты прохожих.

— Хотел бы купить домик. Небольшой, где-нибудь в тихом районе. С садом, пусть даже крошечным. Чтобы можно было посадить несколько деревьев, сделать веранду. Но денег всё никак не скопить — зарплата редактора уходит на текущие расходы, а сбережения растут медленно.

Мицуко улыбнулась.

— Если главный редактор крупнейшей газеты не может себе позволить домик, то что говорить о таких, как я.

Кэндзи рассмеялся тихо.

— Я ведь не так давно редактор. Раньше получал меньше. Но вот куплю когда-нибудь. А там нужна будет хозяйка. Чтобы дом ожил, чтобы вечерами было с кем поговорить. Вы бы хотели ею быть?

Мицуко опустила взгляд в чашку. Щёки порозовели. Она молчала несколько секунд, потом подняла глаза.

— Да. Хотела бы.

Кэндзи почувствовал тепло в груди. Он протянул руку через столик и коснулся её пальцев — лёгким, осторожным движением.

— Тогда будем к этому идти. Не спеша, но уверенно.

Она кивнула, улыбка стала шире.

Они продолжили разговор уже легче. О том, какой могла бы быть веранда — с деревянным полом и видом на маленький садик. О том, какие деревья посадить: может, сливы или персик, чтобы весной цвели. О том, как здорово будет по вечерам читать вслух стихи или просто сидеть молча, слушая цикад. Мицуко рассказала о своей мечте — иметь полки с любимыми книгами от пола до потолка. Кэндзи добавил, что непременно поставит там стол для письма — вдруг когда-нибудь получится написать что-то своё, не для газеты.

Время летело незаметно. За окном стемнело окончательно, огни Гиндзы стали ярче. В кафе заиграла тихая пластинка. Хозяин принёс счёт. Кэндзи расплатился.

Они вышли на улицу. Воздух стал прохладнее, но всё ещё приятным. Лепестки с деревьев вдоль тротуара падали медленно, кружась в свете фонарей.

— Пойдёмте к остановке трамвая, — сказал Кэндзи. — Провожу вас.

Они шли медленно, не торопясь. По пути Мицуко взяла его под руку без лишних слов. Трамвайная остановка была недалеко. Они встали под навесом, ждали вагон. Мицуко смотрела на приближающиеся огни.

— Спасибо за вечер, Ямада-сан. Он получился очень хорошим.

— И вам спасибо. Завтра позвоню.

Трамвай подошёл с мягким звоном. Двери открылись. Мицуко поднялась на ступеньку, обернулась.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Мицуко-сан.

Вагон тронулся. Кэндзи смотрел вслед, пока красные огни не скрылись за поворотом. Потом повернул домой.

Дорога заняла около получаса. Он шёл пешком, наслаждаясь тишиной боковых улиц. Мысли были светлыми: о словах, которые прозвучали сегодня, о будущем, которое вдруг стало чуть ближе и реальнее. Домик, сад, Мицуко рядом по вечерам — всё это больше не казалось далёкой мечтой.

Дома он заварил чай, сел за стол. На столе лежала книга — сборник стихов, который он взял из библиотеки. Открыл на случайной странице, прочитал несколько строк. Потом закрыл и просто посидел в тишине.

День закончился спокойно. Завтра снова работа, директивы, гранки. Но сегодня в сердце осталось тепло от простого разговора и простого «да». И этого хватало, чтобы жизнь казалась прекрасной, несмотря на все её повороты.

Май 1938 года, Манхэттен. Отель «Уолдорф-Астория», президентский номер на двадцать восьмом этаже.

За окнами уже полностью стемнело. Парк-авеню внизу светилась цепочками фонарей и редкими фарами такси. В комнате горел только настольный светильник с зелёным абажуром.

Барух сидел в кресле, на нём был тёмно-синий костюм-тройка, а в руке он держал пустой стакан. Графин с виски стоял на столе рядом с двумя чистыми высокими бокалами для содовой. На столе с тёмно-зелёным сукном лежали две тонкие папки без надписей и серебряная пепельница.

В 21:15 дверь открылась без стука. Вошёл Уинстон Черчилль. Невысокий, плотный, в чёрном пальто с бархатным воротником, в руках у него была шляпа и трость с серебряным набалдашником. За ним следовал помощник с небольшим кожаным саквояжем, но Черчилль махнул рукой — помощник поклонился и вышел, закрыв дверь.

Черчилль снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула у двери, шляпу положил рядом. Подошёл к столу, протянул руку.

— Бернард, — произнёс он просто, без лишних приветствий.

Барух поднялся, пожал руку.

— Уинстон. Рад видеть тебя в добром здравии. Садись. Виски уже ждёт.

Черчилль опустился в кресло напротив. Он расстегнул пиджак, поправил жилет, взял бокал, который Барух уже наполнил на треть.

— За Атлантику, — коротко сказал Черчилль и сделал глоток.

Барух ответил тем же.

Они молчали несколько секунд, просто слушая далёкий гул города за стёклами.

— Перелёт был долгим, — наконец произнёс Черчилль. — Но «Куин Мэри» идёт быстро. Я провёл время за чтением твоих последних писем. И газет, разумеется.

Барух кивнул.

— Газеты сейчас пишут одно и то же. Иден грозит, Геринг улыбается и заверяет в миролюбии.

Черчилль поставил бокал на стол.

— Геринг не просто улыбается. Он уже разослал приглашения на «дружеский» визит в Вену. Австрийцы нервничают, но делают вид, что ничего не происходит. А наш премьер-министр продолжает слать дипломатические ноты. Очень вежливые. Очень длинные. И бесполезные.

Барух откинулся в кресле.

— Иден не изменится. Он верит, что слова могут заменить действия. А Геринг верит в обратное. Поэтому мы и говорим здесь, а не на Даунинг-стрит.

Черчилль взял бокал снова, повертел в пальцах.

— Я жду этого момента уже несколько лет, Бернард. С тех пор, как меня отодвинули в сторону. Каждый раз я думал: сейчас или никогда. А оно всё откладывалось.

— Откладывалось не зря, — ответил Барух. — Всему своё время. Сейчас оно подходящее. К концу года ты будешь премьер-министром. Я в этом уверен.

Черчилль поднял взгляд.

— Ты всегда был увереннее меня в таких вещах.

— Потому что я вижу цифры и людей, а не только парламентские кресла, — Барух улыбнулся. — Мы работаем по нескольким направлениям одновременно. Финансовые круги Сити уже устали от нерешительности Идена. Промышленники Манчестера и Бирмингема видят, как немецкие субсидии отбирают у них рынки. Пресса — «Таймс», «Дейли телеграф», даже часть «Миррор» — постепенно меняет тон. Не резко. Постепенно. Но это заметно. А главное — то, что происходит в партии. Там уже есть группа, которая готова поддержать смену лидера, если будет подходящий повод.

Черчилль сделал ещё глоток.

— Поводом станет очередной провал в переговорах с Берлином. Или Вена. Или и то, и другое вместе. Геринг не остановится на Австрии. Он уже смотрит на Прагу. Иден выдаст ещё одну ноту протеста, а потом скажет парламенту, что «диалог продолжается». Народ это проглотит ровно до того момента, пока не проголосует кошельком.

— Именно, — подтвердил Барух. — А когда кошельки начнут пустеть быстрее, чем раньше, партия вспомнит, что у неё есть человек, который предупреждал об этом ещё в 1933-м. Человек, которого не слушали. Но который оказался прав.

Черчилль поставил бокал.

— Я готов ждать ещё год. Ещё два, если потребуется. Но если ты говоришь — к концу года, — значит, ты видишь что-то, чего не вижу я.